Но он не ограничивается простым копированием античных авторов. Суть ренессансного отношения к пим четко выражена в его словах: «Мы не должны действовать словно по принуждению законов, но, учась у них (древних. — М. А.) и привнося вновь изобретаемое, мы должны стремиться стяжать похвалу, равную с ними или, если возможно, еще большую»{286}. Какой же путь избрать для того, чтобы превзойти древних, прийти к новому и лучшему? «Зодчий будет изощрять силы своего ума практикой и трудом, — наставляет Альберти, — весьма важным для успешного усвоения этой науки, и он… добьется самостоятельности и независимости, постигая и изучая, насколько это необходимо, все свободные искусства, так что он не будет лишен в этом деле разнообразной и великой помощи наук»{287}.
Итак, черпать из опыта и наук то, что поможет создать новый архитектурный стиль, — таковы основы его теории зодчества. Он перестроил в строго классическом стиле церковь Сан-Франческо в Римини и фасад церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, воздвиг там же палаццо Ручеллаи, принадлежавшего к очень богатому роду. В том же трактате Альберти замечает, что дворцу, расположенному в городе, должна быть свойственна «большая важность», — очевидно, чтобы повысить престиж ее владельца. По-ренессансному звучит у Альберти и описание образцовой загородной виллы, которая должна «всецело служить раздолью и радости»; в соответствии с этим перед виллой «для утехи и пользы будут далеко раскинувшийся цветущий луг, и залитое солнцем поле, и прохладные тени леса, и прозрачнейшие ручьи и речки… Пусть все улыбается приходящему гостю и приветствует его»{288}. Именно такими представляли себе идеальное место встреч и бесед гуманисты.
Большое влияние на развитие живописи оказали размышления Альберти о том, что художник должен подражать природе: «Необходимо, чтобы все движения тела были точно известны живописцам, которые научатся этому у природы»; сила воздействия искусства зависит от того, писал ли художник с натуры. «Поэтому все, что мы собираемся написать, мы будет заимствовать у природы»{289}.
Гуманиста интересует практическое применение наук и в других сферах человеческой деятельности. В своих «Математических забавах» он останавливается на том, как с помощью математики определить вес большого груза, глубину моря и т. д. В соответствии с практическими потребностями времени отношение гуманистов к точным наукам начинает меняться. Если Петрарка нападал на естественные науки, видя в них традиционную сферу интересов схоластов-перипатетиков, резко отграничивая их от гуманистических занятий, то творчество Альбертин являет собой синтез гуманистической философии и зачатков науки нового типа, ибо, разрабатывая теорию искусства, он рассматривает практику как один из источников познания.
Альберти родился в Генуе. Он был внебрачным сыном человека, принадлежавшего к могущественной флорентийской купеческой и банковской семье Альберти, находившегося в то время в изгнании. Отец, а затем опекун (дядя) умерли, когда он лишь начал учиться в Болонском университете, и членам семьи удалось лишить его наследства. Леон Баттиста, нуждавшийся в самом необходимом и часто болевший, продолжал свои занятия. Нетрудно угадать в словах одного из героев сатиры «Мом» воспоминания самого Альберти: «Изгнанный из отечества, я иссушал цветы своей юности в постоянных странствиях и непрерывных трудах; без передышки терзаемый нуждой и обидами, нанесенными врагами, я испытал вероломство друзей, грабеж со стороны родственников, клевету соперников, жестокость противников»{290}. Альберти получил звание доктора канонического права. Дальнейшая его жизць была связана главным образом с Римом, где он, подобно многим гуманистам, занимал должность одного из секретарей папской курии, и Флоренцией. Он был другом Бруни и ученого Паоло Тосканелли.
Художественные и научные идеи Альберти нельзя отделить от его моральной философии: они составляли неразрывное целое, были сторонами его видения мира. В представлении Альберти эстетический критерий красоты следует прилагать ко всем сферам общественной жизни: «Достойнейшей… является красота, и к ней прежде всего другого следует стремиться… В какой степени наши предки, мудрейшие мужи, считали, что к этому нужно прилагать старания, указывают и их законы, и военное дело, и богослужение, и вся их общественная жизнь. Поистине невероятно, как они заботились о том, чтобы все было украшено, словно полагая, будто жизненно необходимое, лишившись убранства и блеска украшений, станет чем-то безвкусным и пресным». И далее — обращение к высшему в глазах гуманиста авторитету: «Сама природа… непрестанно испытывает высочайшее наслаждение от красоты, не говоря уже о тех красках, которые она создает в цветах»{291}.
Этическая концепция Альберти занимает заметное место в истории гуманизма. Первый из его трудов на эту тему — диалог «О семье». Идеи Цицерона и других античных авторов претерпели серьезные изменения. Формируется учение, в центре которого стоит волновавший всех гуманистов вопрос о том, может ли человек быть господином своей судьбы. Эта же проблема ставится и в последующих философских сочинениях Альберти — «Бегстве от несчастий» (или «О спокойствии души»), «Домострое» и др.
Как отмечалось выше, человек, согласно христианской доктрине, обладает свободой воли лишь в определенных границах; в главном же его судьба (фортуна) определяется богом. Подобное учение не могло удовлетворить итальянских горожан этой эпохи, как и их идеологов. Но для пополанов было неприемлемо и античное представление о судьбе как слепом роке (фатуме), которому стоики предлагали подчиниться, сохранив внутреннюю свободу и признав разумность всего существующего на земле. Альберти порицает пассивное подчинение судьбе. «Фортуна… — пишет он, — легко губит и топит семьи, которые бросаются в ее волны либо вследствие неумения обуздать себя во времена своего процветания… либо из-за недостатка благоразумия и твердости перед лицом враждебных обстоятельств»{292}.
Для Альберти прошлое и настоящее соединено тесной связью, настолько живой, что древних римлян он называет: мы, латиняне, и, развивая свою мысль о том, что фортуна не всемогуща, в поисках большей убедительности часто обращается за примерами к национальному прошлому Италии — римской истории. Былую мощь Римской империи, ее «господство над всеми народами» он объясняет тем, что римские граждане хранили наилучшие, святые, древние обычаи, стремились уподобиться своим предкам и даже «превзойти их славные деяния», а главное — считали себя обязанными отдавать все свои труды и талант родине, общественному благу, жертвовали «имуществом, кровью, жизнью для того, чтобы поддержать власть, великолепие и славу латинян». «Можно ли сказать, — заключает он, — что это являлось даром фортуны? Можем ли мы признать, что обязаны фортуне тем, что обретено [нами] благодаря нашей доблести?»{293} Справедливые законы и доблестные государи, мудрые советы, смелые деяния, тяжкий и напряженный труд, любовь к отечеству, вера, усердие давали возможность либо помимо фортуны упрочить свое положение и снискать себе почет, либо по воле фортуны достичь еще большей славы. «Как мы можем утверждать, что двуличная и непостоянная фортуна способна разрушить и уничтожить то, что мы хотим окружить нашей заботой и подчинить нашему разуму…?»{294} Таким образом, личные качества дают человеку силы оказывать сопротивление судьбе. Если человек благодаря им заслуживает похвалы в обычных обстоятельствах, насколько же похвальнее снискать славу тому, к кому судьба относится враждебно. «По этой причине побеждайте фортуну терпением, побеждайте несправедливость людей добродетелью, разумно и мудро применяйтесь к обстоятельствам и временам, скромно и доброжелательно, усердно и трудолюбиво перенимайте обычаи и привычки людей и прежде всего старайтесь быть… добродетельными». «В гражданских делах и в человеческой жизни разум, несомненно, могущественнее фортуны, мудрость — случайности»{295}.
