Лоски переходит к нападкам на традиционное представление о стяжательстве и алчности, считавшейся одним из семи смертных грехов. «Я не хочу, чтобы ты возражал мне, — обращается он к оппоненту, — ссылаясь на тех грубых и неотесанных, праздно шатающихся лицемеров, которые под предлогом религии изыскивают себе без труда и усилий пищу, проповедуя другим бедность и презрение к земным благам… Представь себе, в какой беспорядок пришло бы все, если бы каждый стремился обеспечить себя только необходимым… Города утратили бы все свое великолепие, всю свою красоту, не возводились бы храмы и колоннады, исчезли бы искусства; пришли бы в полное расстройство наше существование и государство… Для государства деньги необходимы как жизненный нерв, и если в нем имеется много людей, стремящихся к приобретению денег, их можно рассматривать как основу и фундамент государства. В самом деле, если государство нуждается в помощи, к кому мы прибегнем: к бедным наемным работникам, а равно к тем, кто пренебрег богатством, или же к богатым, то есть алчным, ибо трудно разбогатеть без алчности?»{261} Таким образом, общественная польза неразрывно связана и даже обусловлена личной.
Правда, как и в других гуманистических диалогах, ни один из собеседников, в том числе Лоски, не выражает точку зрения автора полностью. Сам диалог начинается с речи Монтепульчано, которая содержит характерное для стоиков порицание скупости и корысти, являющихся корнем всех пороков. Наконец, завершающий беседу богослов Андреа Константинопольский в своей речи оправдывает стремление к обладанию богатствами, но считает, что оно должно быть умеренным, так как чрезмерная корысть превращает человека в раба неуемной жадности и в то же время пагубна для общества. Он, как и Лоски, осуждает лицемерное отношение к богатству духовных лиц, сочетающееся у них со страстью к накопительству. Это дополняет самую яркую часть диалога — утверждение о пользе и благотворности для общества богатства. Все это в целом — взгляды самого автора. Не случайно Браччолини в одном из писем говорит: «Если бы человек был лишен здоровья, богатства, родины, наша доблесть, без сомнения, была бы… бесплодной»{262}. Подлинная добродетель, пишет он в другом месте, не может существовать без отклика, так как она предназначена служить примером другим людям. Слава и богатство — вот две цели, к которым стремится человек, заключает Поджо. Такова квинтэссенция философии Браччолини, столь характерная для его времени и тех социальных слоев, которые он представляет в своем творчестве.
В «Книге о благородстве» развивается еще один лейтмотив гуманизма: Браччолини проводит мысль, что подлинное благородство зиждется не на знатном происхождении, а на достоинствах самого человека, его доблести. Ленивых же, бездеятельных, порочных не следует почитать лишь потому, что они принадлежат к знатному роду.
Остроумный и язвительный{263}, поклонник красоты, в каком бы виде она ни представала (античные памятники, природа, прекрасные женщины), писатель, с одинаковой легкостью употребляющий классическую латынь как для писем и ученых трактатов, так и в своих фацетиях и живой разговорной речи, Поджо был «одним из выдающихся ученых этого золотого века»{264}.
Соперником и противником Поджо Браччолини был Лоренцо Валла (1407–1457), блистательный ученый — философ и филолог, обладавший значительным критическим талантом и смелостью в ниспровержении традиционных авторитетов. Он был сыном юриста, родился и обучался в Риме. Став в 23-летнем возрасте профессором, Валла начал преподавать риторику в Павийском университете и вскоре приобрел известность. С 1435 г. в течение 13 лет он жил в качестве секретаря при дворе неаполитанского короля Альфонса Арагонского. Несмотря на то, что он должен был повсюду, даже в военных походах, сопровождать короля, Валла, как он пишет сам, «во время плаваний, странствий, в походах часто возвращался к ученым занятиям»{265}. Именно этот период был самым творчески насыщенным в жизни Валлы, снискавшего себе своими произведениями широкую славу.
Последние годы жизни Валла провел в Риме, занимая должность одного из секретарей курии в период, когда папа Николай V собрал при своем дворе многих видных гуманистов. Одним из выдающихся сочинений Валлы явился его ранний трактат «О наслаждении», позднее переработанный и получивший название «Об истинном и ложном благе». В диспуте принимают участие стоик (в первой редакции — Леонардо Бруни), эпикуреец (первый вариант — Антонио Беккаделли Панормита, неаполитанский поэт-гуманист) и христианин (первая редакция — Никколо Никколи). Стоик, выступающий первым, заявляет, что люди рождаются на свет животными. Природа побуждает людей тяготеть к злу и испытывать ненависть к добру, поэтому она не может принести им счастья. Единственным истинным благом, к которому должен стремиться человек, является добродетель; надо стойко, с достоинством переносить те несчастья, которые выпадут на долю человека. Наиболее яркую часть трактата составляет речь эпикурейца. Это — гимн, воспевающий чувственную природу человека. «То, что создала природа, может быть только свято и достойно похвалы», — заявляет он. «Природа… не возбуждала никаких пороков в людях… как думают невежественные и глупейшие стоики», — возражает он своему оппоненту. «Природа поставила перед тобой наслаждения и дала душу, склонную к ним»{266}. От самих людей зависит, умеют ли они достаточно полно пользоваться благами тела: здоровьем, красотой, силой и пр. И эпикуреец восторженно описывает красоту мужчин и женщин, наслаждения, которые даруют людям зрение, осязание, слух, обоняние, вкус. «О если бы у человека было не пять, а пятьдесят или пятьсот чувств!» — восклицает он{267}. Эпикуреец возвеличивает физическую любовь, без которой прекратился бы род человеческий. Он говорит, что не существует непроходимой грани между телом и духом, поэтому целью человеческой жизни является как чувственное, так и духовное наслаждение. «Итак, наслаждение — это благо, к которому повсюду стремятся и которое заключается в удовольствии души и тела… Роду живых существ ничего так не выделено природой, как сохранять свою жизнь и тело и уклоняться от того, что покажется вредным»{268}.
Валла тем самым отклоняется от доктрины Эпикура, который видел счастье не в наслаждении, а в отсутствии телесных и духовных страданий, безмятежности и спокойствии духа; мудрецы, по Эпикуру, стоят выше земной суеты и грубых чувственных наслаждений. «Когда мы говорим, — поясняет Эпикур, — что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении…но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог»{269}.
Кроме того, у Эпикура природа лишена страстей и творческого начала, а природа у Валлы — творец, она создала людей для наслаждения и дала им блага, которыми они могут наслаждаться.
Эпикуреец в произведении Валлы объявляет свое отношение к жизни добродетельным, но не в том смысле, который вкладывали в это понятие «позорнейший род людей — стоики»{270}. Добродетели являются служанками наслаждения, так как сводятся к умению овладевать земными благами, приобретать расположение людей и выгоды, воздерживаться от одного удовольствия для того, чтобы наслаждаться многими.
Таким образом, в основе действий людей лежит принцип пользы: «Если кто-то жесток и несправедлив по отношению к любому из чувств, он действует вопреки природе и вопреки своей пользе». Человеку выгодно следовать велениям природы. Однако индивидуализм отдельного человека не вступает в конфликт с интересами общества в целом. «Быть любимым всеми… является источником всех наслаждений… И, напротив, известно, что жить среди ненависти подобно смерти»{271}. По этой причине надо стремиться оказывать людям услуги. «Не может быть такого, чтобы люди, за исключением глубоко несчастных и привыкших к злодеяниям, не радовались благу другого человека и, более того, сами не были причиной его радости, например спасши его от нужды, пожара, кораблекрушения, плена. На основании ежедневной практики надо научиться радоваться благам других людей и всеми силами постараться, чтобы они нас полюбили. Это случится только тогда, если мы их полюбим и будем стремиться оказать им большие услуги, если мы пренебрежем этим, то никогда не сможем вести жизнь с радостью»{272}.
