Гуманисты, живущие в разных городах, часто обменивались письмами. Эти письма, тщательно продуманные и полные изысканных риторических оборотов, содержали мало сведений личного характера: в основном гуманисты рассуждали о вопросах этических, эстетических и т. п. Их письма, начиная с посланий Петрарки, были рассчитаны не столько на адресата, сколько на широкий круг современников и даже на потомков. Поэтому авторы тщательно редактировали их и нередко переписывали во многих экземплярах. Впрочем, письма не всегда были дружественными. Гуманисты нередко враждовали между собой и направляли противникам инвективы — обличительные послания, в которых столь же эмоционально — вполне в духе своего времени — осыпали друг друга яростными оскорблениями, так же не зная в этом меры, как и во взаимных восхвалениях. Леонардо Бруни написал инвективу против Никколо Никколи, с которым его ранее связывала длительная дружба. Поджо Браччолини на протяжении многих лет составлял безжалостные инвективы против Лоренцо Валлы и некоторых других гуманистов. Инвектива стала особым жанром, также характерным для той эпохи.
Тем не менее, несмотря на все расхождения, гуманисты представляли собой единую группу с общим самосознанием, и именно так воспринимали их современники. Треченто и Кватроченто изобиловали драматическими коллизиями, но эти коллизии лишь изредка находили отражение в произведениях гуманистов. Впрочем, и их собственная жизнь не была, разумеется, лишена теневых сторон. Однако в сфере творчества их внимание было сосредоточено на другом: они создавали модель идеального человека и старались следовать подобному образцу в своей жизненной практике (всегда ли это им удавалось — другой вопрос). Стремясь утвердить себя в обществе с помощью своей интеллектуальной деятельности, гуманисты придавали ей особое значение: они — носители новой культуры, благодаря которой, по их глубокому убеждению, Италия вышла из тьмы варварского средневековья.
Впрочем, и среди лиц свободных профессий имелось немало врагов гуманизма, всеми нитями связанных с мировоззрением, уходящим в прошлое.
Гуманисты еще не стали единой социальной прослойкой, занимающей особое положение в обществе. Такая прослойка — интеллигенция, представители которой, выполняющие общую социальную функцию, превратили бы умственный труд в свою профессию, являющуюся единственным источником их доходов, находилась еще в стадии формирования.
Глава IV
В ПРЕДДВЕРИИ РЕНЕССАНСА
Один из величайших поэтов в истории мировой культуры — Данте Алигьери (1265–1321) — был предтечей Возрождения. Его творчество представляло собой поразительный синтез средневековых идей; вместе с тем Данте гениально предугадал многое из того, что послужило в следующую эпоху материалом для создания новой культуры.
Данте родился во Флоренции в семье мелкого дворянина, человека среднего достатка, не занимавшего в городе сколько-нибудь значительного положения. Его отец принадлежал к партии гвельфов. Флоренцию раздирали партийные распри: с 1250 по 1260 г. власть принадлежала гвельфам, с 1260 по 1266 г. — гибеллинам, затем снова гвельфам. В «Божественной комедии» Данте с горечью говорит, обращаясь к своей родине:
Тончайшие уставы мастеря,
Ты в октябре примеришь их, бывало,
И сносишь к середине ноября.
За краткий срок ты столько раз меняла
Законы, деньги, весь уклад и чин
И собственное тело обновляла! (Чистилище, VI, 142–147)
В молодости Данте принимал участие в военных походах и битвах. Он сблизился с поэтами «нового сладостного стиля» (dolce Stil nuovo). Основателями этого литературного направления в 60–70-х годах XIII в. являлись болонский юрист Гвидо Гвиницелли и знатный флорентиец Гвидо Кавальканти (старший друг Данте). Развивая традиции провансальской и сицилийской лирики, они придали поэзии философский характер: рассуждали о происхождении и сущности любви, о силе ее воздействия на людей, рассматривали любовь как средство совершенствования человека. Однако культ Прекрасной дамы был абстрактным, и порой трудно понять, идет ли речь о реально существующей женщине или о символе. И все же в стихотворениях поэтов этой школы, уподоблявших женщину ангелу, иногда даже мадонне, ощущается рост самосознания человека, а подчас и живое чувство.
Поэзия Данте скоро переросла рамки этой школы. Его дервое крупное произведение — «Новая жизнь» — представляет собой сонеты и канцоны, включенные в более позднее (начала 90-х годов) прозаическое повествование. Частично оно является комментарием к поэзии, разъясняющим, по выражению Данте, ее «настоящий смысл», а частью содержит описание реальных эпизодов жизни Данте. В этом сочинении, которое поэт назвал «книгой моей памяти», он рассказывает об истории своей любви к юной флорентийке Беатриче. Впервые Данте встретил ее, когда ему было девять лет, а Беатриче— восемь, и «с этого времени Амор (любовь. — М. А.) стал владычествовать над моею душой, которая вскоре вполне ему подчинились»{137}. Когда девять лет спустя Данте вновь увидел Беатриче, его любовь вспыхнула с новой силой:
О столько лет мной бог любви владел!
Любовь меня к смиренью приучала,
И если был Амор жесток сначала,
Быть сладостным он ныне захотел.{138}
Данте рассказывает о встречах с нею в церкви и на улице, на свадебном пиру другой флорентийки, о своем горе, когда она, поверив ложным слухам о нем, перестала отвечать на его приветствия, о смерти подруги Беатриче, ее отца и, наконец, самой Беатриче (умершей в 1290 г. в возрасте 25 лет). На протяжении всех этих лет Данте даже не помышляет о сближении с ней. Герой остается пассивным, он довольствуется блаженством, заключенным «в словах, восхваляющих госпожу». Беатриче изображается как источник благодати для всех окружающих.
Еще при жизни Беатриче Данте посетило видение ее смерти, которую он воспринимает как космическую катастрофу, заимствовав образы помрачения солнца и землетрясения из Апокалипсиса:
Мерцало солнце, мнилось, все слабей,
И звезды плакали у небосклона,
Взойдя из ночи лона.
И птиц летящих поражала смерть,
И задрожала твердь{139}.
Когда же Беатриче действительно умерла, Флоренция стала «градом скорбей», и «всех людей пленила скорбь моя, печали их — увы! — неутолимы»{140}.
Гиперболизм образов «Новой жизни» — дань поэтической традиции. Но в то же время это произведение — по сути своей первое повествование о духовном мире человека, о глубоком смятении, смене надежды печалью, радости — скорбью. Само действие — описание конкретных событий — оттесняется на задний план изображением переживаний поэта. «На фоне неясно очерченного внешнего мира вырисовывается мир внутренний. Вместо достоверности пейзажа, обстановки, внешности — достоверность переживаний во всем их разнообразном проявлении. Идеализация сочетается с реальностью изображения, но реальностью не бытовой, а психологической»{141}. Главная проблема «Новой жизни» — «решение основных вопросов бытия — любви и смерти, отношение к ним человека, их воздействие на него и его приобщение через них к человечеству и миру»{142}. Решение еще в значительной мере средневековое… И все же процесс индивидуализации чувства начался.
Предвосхищением гуманистического возвеличения человека является уверенность в своих силах, которая звучит в торжественном заверении Данте в конце повести: в будущем он надеется «сказать о ней (Беатриче. М. А.) то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине»{143}, — обещание, которое он выполнил в «Божественной комедии».
В середине 90-х годов Данте стал принимать участие в политической жизни Флоренции. Являясь гвельфом, он выступал против магнатов и притязаний папы Бонифация VIII, стремившегося поставить Флоренцию в зависимость от себя. В 1300 г. он был избран в приорат (правительство). Именно с этого времени раскол в партии гвельфов на черных (в своем большинстве — магнатов) и белых (в основном — пополанская группировка) привел к кровавой распре между ними. Борьба завершилась изгнанием белых в 1302 г. из Флоренции. Данте, принявшего сторону белых гвельфов, переворот застал за пределами Флоренции. Он был приговорен по ложному обвинению сначала к двухлетнему изгнанию с конфискацией имущества, а затем, поскольку он не вернулся для судебного расследования (что отдало бы его в руки врагов), — к казни. Пусть его «жгут огнем, пока не умрет», гласил приговор. Так начались годы изгнания, когда Данте в полной мере познал,
