Только в XV в. портрет становится автономным жанром. В средневековом портрете сходство с оригиналом не имело значения — важными считались, в силу трансцендентального характера живописи этих столетий, его общечеловеческие черты; герой представал мистически преображенным. Теперь художник стремится к передаче индивидуальных черт образа, раскрытию сложного мира чувств и эмоций. Изображение конкретного индивида рассчитано на то, что его может — и должен — узнать зритель. Но достижение сходства не единственная и, пожалуй, не главная цель, стоящая перед художником. Портрет становится'«средством самопознания… и именно с этого момента самооценки, самопознания начинается процесс физического и одновременно духовного самоусовершенствования героя»{130}.
И еще один важный аспект ренессансного портрета: требование, предъявляемое эпохой к каждому художнику, — «умение видеть» (Леонардо да Винчи) — сочеталось с героизацией человека. Поэтому портретная живопись имела как бы два плана, сливавшихся воедино: изображая конкретного человека, художник одновременно передавал свое представление о ренессансном человеке как таковом, его страстях и заблуждениях, но прежде всего — о его мужестве и героизме. Каждый портрет, живописный или скульптурный (как и любое другое произведение искусства), — нечто большее, чем оригинал, в нем проступает гуманистическое начало.
Новое и важное значение приобретает жест. Повторявшиеся в иконе одни и те же традиционные жесты, имевшие определенное символическое значение, понемногу, начиная с Джотто, заменяются жестикуляцией, обладающей психологической значимостью, передающей душевное состояние персонажей и их взаимоотношения. Кроме того, жесты и позы нередко имели своей целью придать телу пластичность.
Фон, который на иконах был золотым, сменился находящимся в глубине картины или фрески архитектурным планом или стилизованным пейзажем: художники изображали холмы Умбрии или Тосканы, суровые скалы, купы деревьев или тростник, растущий по берегам Арно. Но этот пейзаж еще не имел самодовлеющего значения и служил лишь обрамлением для образа человека или сцен, развертывавшихся на его фоне.
Интерьер — внутреннее убранство комнат, пышные одежды богатого итальянца того времени, в которые были облачены евангельские персонажи, различные вещные детали — все это объясняется пристальным интересом живописцев к тому красочному миру, который открылся глазам людей Возрождения, но отнюдь не затемняет главного в картине.
Вместе с тем многие сюжеты и детали аллегоричны. Эти иносказания окончательно сложились во второй половине XV в. в связи с расцветом гуманистического неоплатонизма. Сюжеты, почерпнутые в античной мифологии, подчас приобретают особый смысл{131}, с определенными образами связано прославление красоты, высоких этических ценностей. Например, на дворцовых фресках или картинах, украшавших палаццо, Афина Паллада служила символом мудрости и искусств; Аполлон — музыки, поэзии, интеллекта; царство Венеры означало могущество, которым обладает природа, торжество самой жизни и т. п. Современным ученым трудно, а подчас невозможно раскрыть смысл большинства аллегорий. Но не вызывает сомнения, что содержание, вкладываемое в них, обусловливалось теми гуманистическими идеями, которые были присущи художнику (как, впрочем, и заказчику).
Таким образом, аллегоризм искусства Возрождения коренным образом отличался от аллегоризма средневекового искусства.
В дальнейшем Высокое Возрождение синтезировало находки предшествовавшего периода и вместе с тем явилось качественно новым этапом в истории искусства,
* * *
В средние века люди свободных профессий — преподаватели школ и университетов, нотариусы, врачи, аптекари, художники и др. — являлись членами корпораций, объединявших людей данной профессии (которую они, как правило, наследовали от своих отцов), строго регламентировавших не только их деятельность, но и другие стороны жизни. Каждая корпорация предписывала своим членам определенный стереотип поведения в обществе и, в известных рамках, даже систему взглядов.
Рождение гуманизма означало появление сравнительно широкой группы людей, которые были творцами новой культуры. Эти люди происходили из разных социальных кругов; среди них были сыновья богатых купцов, знатных людей, нотариусов, аптекарей и пр. Некоторые гуманисты заняли высокое положение в обществе благодаря своим личным качествам и прославленной учености. Впрочем, во Флоренции, по подсчетам современных ученых, из 45 самых известных гуманистов XV в. 39 были выходцами из богатых семейств. Гуманисты не принадлежали к какой-либо корпорации; они различались по своим занятиям: среди них были руководители школ, профессора университетов, переписчики книг, богословы и секретари папской курии, канцлеры республики и пр. Симптоматично, что связь ученых с церковью постепенно слабела, и в начале XVI в. уже половину итальянских ученых (более ста человек) со ста в л ял их миряне, жившие на доходы от профессиональной деятельности или от своего имущества.
Главным содержанием своей жизни гуманисты считали изучение античных трудов и сочинение собственных трактатов. Петрарка написал Боккаччо: «Постоянный усердный труд питает мою душу. Если я начну меньше трудиться и искать отдыха, я сразу же перестану жить…», ибо «жизнь, лишенная деятельности, не является жизнью, а пустым и бесполезным прозябаниях»{132}. Несколько позднее Верджерио сообщает из Феррары во время эпидемии чумы: «Я… ревностно предаюсь своим занятиям. чтобы, если наступит смерть, которую каждый должен считать близкой в это гибельное время, не оказалось бы, что я прожил праздную и бесполезную жизнь»{133}. Однако, поскольку материальное положение гуманистов было разным, часть их вынуждена была зарабатывать себе на жизнь другими способами (если они не получали субсидий от мецената), отдавая гуманистическим занятиям лишь досуг. Иногда им удавалось внести гуманистическое содержание и в профессиональную деятельность: Салюта-ти и его преемники, являясь должностными лицами Флорентийской республики, сумели видоизменить свои прямые обязанности, превратив классическую латынь в язык государственных бумаг, развивая гуманистические идеи в дипломатической переписке. Учителя-гуманисты воспитывали в новом духе детей, а некоторые профессора читали лекции, не имеющие ничего общего с традиционным преподаванием.
Этим людям свойственно острое сознание собственной принадлежности к ренессансной культуре. Мерилом значимости человека они считают талант и образование. О своих знаменитых современниках Веспасиано да Бистиччи неизменно отзывается так: Аргиропуло — «грек и ученейший муж», Донато Аччаюоли — «знаток греческого и латыни, превосходно овладевший той и другой философией», и т. п.{134} Бруни в «Диалоге к Петру Павлу Гистрию» называет Салютати «человеком, несомненно, самым выдающимся в наше время и мудростью, и красноречием, и нравственностью», Марсильи — «обладающим острым умом и редкостным красноречием»{135}. Именно себя и своих друзей, поскольку они посвятили гуманистическим занятиям всю жизнь, они считают лучшими представителями человеческого рода. «Я один из тех, которые, красноречиво прославляя славные дела людей, делают бессмертными тех, кто по природе смертен», — гордо заявляет в одном из писем гуманист Франческо Филельфо{136}. Друг друга они называют в посланиях «божественными», «мудрейшими», наделяют именами античных героев. Подобная гиперболизация типична для них. Разумеется, это просто излюбленный риторический прием, но само наличие такого стиля, характер высокопарных обращений свидетельствует об их представлении о себе, о жизненном предназначении, возможностях важной функции, которую они выполняют в обществе.
Они чувствуют потребность в постоянном общении: регулярно встречаются и придают этим встречам большое значение. В первой половине XV в. во множестве городов появляются гуманистические кружки. Во Флоренции, Неаполе, Риме они получают позднее четкое оформление (имеют правила приема, уставы) и, по античному образцу, название академий. Таким образом, очагами нового знания становятся кружки гуманистов, а университеты, являвшиеся наряду с монастырями центрами схоластической учености, утрачивают значение.
