Утро встретило меня бледным солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна монастырской кельи. Дождь наконец прекратился, и в воздухе чувствовалась та особенная свежесть, которая бывает на Юкатане только после ночного ливня, влажная, пряная, напоённая запахами мокрой земли и тропических цветов.

Оделся я быстро, по привычке, выработанной ещё в прошлой жизни, когда каждая минута была на счету. Белая рубашка, лёгкий полотняный сюртук, сапоги с высокими голенищами. Револьвер я повесил на пояс, хотя в стенах монастыря он был ни к чему, но снимать его я уже отвык.

В трапезной меня ждал скромный завтрак: кукурузные лепёшки, всё ещё тёплые, только что из печи, блюдо с нарезанными ломтиками гуайявы и папайи, чашка крепкого чёрного кофе с корицей. Брат Хуан, бессменный молчаливый служка, поставил передо мной еду и бесшумно исчез, словно тень.

Я ел не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. Где- то в глубине монастыря слышалось пение, это монахи творили утреннюю молитву. Голоса их звучали ровно, умиротворённо, и в этом было что- то древнее, незыблемое, уходящее корнями в глубину веков.

Покончив с завтраком, я перекрестился на распятие в углу трапезной и вышел во двор. Коня мне уже подвели, и серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом.

— Соскучился, дружище? — я потрепал его по холке, проверяя подпругу. — Ничего, скоро поедем домой, — после чего вскочил в седло и шагом выехал за тяжёлые ворота монастыря Сан- Франциско.

Путь мой лежал за город, в ту самую такуэрос, то есть в дешёвый постоялый двор на окраине Мериды, где я оставил своих людей. Мерида просыпалась медленно, как ленивый зверь: открывались лавки, женщины в ярких «уипилях» (мексиканское платье) спешили на рынок с корзинами на головах, мальчишки гоняли по лужам деревянные обручи, поднимая тучи брызг.

Я ехал не торопясь, впитывая эту мирную картину и думая о своём. Себастьян Чак и Пончо Мацакль — вот кто меня сейчас заботил. Два человека, которых я взял с собой в Мериду, оставив в гостинице с наказом сидеть тихо и не высовываться. Зная нрав Себастьяна, я сильно сомневался, что они выполнили приказ в точности.

Пончо мог, но Себастьян, насколько я его узнал, тот ещё кадр. Хитрый, как лис, и себе на уме, как виргинский опоссум, вроде бы говорит всё, как надо, и в то же время постоянно что- то выгадывает. Сложный человек и неизвестно почему ко мне прибился. Приключения, видите ли, его прельщают. Верю, гм, почти, но не до конца. Видал я таких любителей, так что надо за ним приглядывать…

Такуэрос «Слепая лошадь» находилась на самой окраине, там, где город уже почти переходил в поля кукурузы. Грязный двор, покосившаяся коновязь, запах навоза и дешёвой еды из распахнутой двери таверны. Я спешился, привязал коня и, перешагнув через дремлющую в тени собаку, поднялся на крыльцо.

Комната, которую занимали мои люди, находилась на втором этаже, узкая каморка с двумя лежаками, продавленным матрасом и столом, залитым текилой. Едва я открыл дверь, как меня накрыло волной тяжёлого, кислого запаха перегара, смешанного с табачным дымом и потом.

Оба спали. Себастьян растянулся на лежаке в одних подштанниках, раскинув руки и раскрыв рот, из которого вырывался такой храп, что, казалось, дрожали стены. Пончо, уткнувшись лицом в стол, прямо в лужицу пролитой текилы, тихонько посапывал.

Я постоял на пороге, наблюдая эту картину, и почувствовал, как внутри закипает раздражение. Оставил людей присматривать за обстановкой, а они… Впрочем, чему удивляться? Таков уж тут народ, работящий, но если отдыхать, то на полную катушку.

Я подошёл к окну и резко распахнул ставни. Яркий солнечный свет ворвался в комнату, ослепительным зайчиком ударил по лицам спящих.

— Подъём! — сказал я негромко, но с той интонацией, которая не оставляет сомнений.

Себастьян вздрогнул, замычал, перевернулся на другой бок. Пончо дёрнулся, поднял голову и уставился на меня мутными, красными глазами, явно не понимая, где находится и кто перед ним стоит.

— Дон Эрнесто? — пробормотал он, икая. — Это вы?

— Я, — подтвердил я, складывая руки на груди. — А вы, я вижу, тут хорошо проводите время.

Себастьян наконец продрал глаза и, узнав меня, расплылся в улыбке, сверкнув белыми зубами.

— О! Добрый хозяин вернулся! — воскликнул он, пытаясь принять сидячее положение и едва не свалившись с лежака.

— Да, хозяин вернулся, — сказал я, обводя взглядом комнату. — Но совсем не добрый. Вы чем тут занимались в моё отсутствие?

Я демонстративно поморщился, глядя на грязные вещи, разбросанные по углам, на пустые бутылки из- под текилы, на объедки, оставленные на тарелках. Бардак был знатный.

Себастьян, быстро соображая, что лучше не злить хозяина, затараторил с покаянным видом.

— Так ждали вас, сеньор! С нетерпением ждали! А так как вы запретили нам куда- то уходить, то мы и проводили время здесь… и в местной таверне. — Он покосился на Пончо. — Да, Пончо?

Пончо, всё ещё плохо соображающий, согласно закивал, едва не ткнувшись носом обратно в стол.

Я вздохнул. Что с них взять? Люди простые, не привыкли сидеть взаперти. И винить их особо не в чем: приказ я отдал, но не объяснил толком, зачем это нужно. Для них мои предосторожности оказались пустым звуком. Ведь охотились не на них, а на меня, а я уехал, так чего бояться? Мне пока бояться тоже некого, все мои недоброжелатели уже гниют в неглубоких могилах, удобряя собою корни местных растений.

— Ясно, — сказал я уже спокойнее. — Сегодня приводите себя в порядок. Всё вымыть, проветрить, собрать вещи. Завтра утром выезжаем в асьенду. И смотрите у меня, готовьтесь к сражению, если понадобится.

Себастьян оживился, услышав знакомое слово.

— А что, опять у нас приключения? — спросил он с надеждой в голосе.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Про ваши приключения, Себастьян, я не знаю и знать, по большому счёту, не желаю. Мне бы со своими разделаться. Но предупреждаю сразу: не советую их искать на свои тощие задницы. Иначе я вас обоих просто уволю! Чао, амигос! Пусть вас кормят другие.

Сказал я это тоном не строгим, а скорее ленивым, даже чуть насмешливым. Но так, чтобы они почувствовали: я не шучу. И вообще я не склонен к шуткам, когда дело касается дела, прошу прощения за тавтологию.

Странная метаморфоза, кстати: в прошлой жизни я был человеком серьёзным, даже мрачноватым. А здесь, в этом теле, во мне появилась какая- то новая черта: шутливое настроение нападало на меня именно тогда, когда возникала угроза. Будто смерть, подходящая близко, вызывала не страх, а иронию. Не знаю, откуда это взялось, возможно, от прежнего Эрнесто, или от смешения наших душ, но факт оставался фактом: перед лицом опасности меня тянуло улыбаться.

Себастьян и Пончо переглянулись, явно оценивая серьёзность моих слов.

— Готовьтесь, — продолжил я. — Сегодня к вечеру я вернусь, проверю. А завтра утром едем домой. И пока вы тут дурака валяли, найдите мне… — я сделал продолжительную паузу.

Они уставились на меня с недоумением.

— Найдите хотя бы пару парней, готовых воевать с оружием в руках. И при надобности умереть за меня. Таких, которым нечего терять, но в то же время не бандитов и не моральных уродов. Если вы меня понимаете.

Себастьян почесал затылок, и на лице его отразилась глубокая работа мысли.

— Ээээ… — протянул он. — Сложная задача, сеньор. Очень сложная. Те, кому нечего терять, они обычно… ну, сами понимаете. Им умирать за чужого хозяина неинтересно. А те, кому есть что терять, они в асьенду к вам не поедут, у них своя жизнь, своя работа.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил уже увереннее.

— Но мы тут перезнакомились с массой людей за два дня. В таверне народ разный бывает. Думаю, одного- двух обязательно найдём. Таких, чтоб и не бандиты, и не святые, и чтоб терять им нечего, а заработать охота.

— Ну- ну, — сказал я с сомнением в голосе. — Посмотрим. Сегодня вечером я вернусь, тогда и поговорим.