– Как?! Кэтрин Линтон? – удивленно воскликнул я, но по размышлении понял, что речь вовсе не о знакомом мне призраке Кэтрин. – Значит, моего предшественника звали Линтон?
– Ну да.
– Кто же тогда Эрншо – Гэртон Эрншо, который живет с мистером Хитклифом? Они – родня?
– Нет, Гэртон доводится племянником покойной миссис Линтон.
– То есть кузен юной леди?
– Да, и ее муж тоже ей кузен. Один по матери, другой – по отцу. Хитклиф женился на сестре мистера Линтона.
– «Эрншо» написано над парадной дверью «Грозового перевала». Значит, род древний?
– Очень, сэр, а Гэртон – последний в роду, как и мисс Кэйти – в нашем, то есть в роду Линтонов. Вам довелось побывать на «Грозовом перевале»? Извините, что спрашиваю, просто очень хочется узнать, как она там!
– Миссис Хитклиф? Выглядит здоровой и красивой, хотя вряд ли она счастлива.
– Ах, боже мой, ничего удивительного! А как вам хозяин?
– Довольно суров, миссис Дин. Не так ли?
– Суров, как северный ветер, и тверд, как базальт! Вам лучше держаться от него подальше.
– Похоже, в жизни у него случались и взлеты, и падения. Вам известно что-нибудь о его прошлом?
– Кукушкино у него прошлое, сэр! Уж я-то все о нем знаю, кроме того, где родился, кто его отец с матерью и как он раздобыл первые деньги. А Гэртона вышвырнули из родительского гнезда, словно неоперившегося птенца! Несчастный парень один во всем приходе не догадывается, как подло с ним обошлись!
– Миссис Дин, с вашей стороны будет весьма благотворно поведать мне о наших соседях: вряд ли я смогу так просто заснуть, поэтому присядьте и поболтайте со мной часок!
– Конечно, сэр! Позвольте сходить за шитьем, и я просижу с вами сколько угодно. Но вы простудились, у вас озноб, так что сперва скушайте горяченького, чтобы прогнать хворь.
Почтенная женщина поспешно удалилась, я подсел ближе к огню; голова пылала, остальное мерзло – более того, мои нервы и мозг были настолько возбуждены, что я балансировал на грани беспамятства. Я испытывал изрядные опасения, страшась последствий вчерашних и сегодняшних приключений. Экономка вскоре вернулась с дымящейся миской и корзинкой с рукоделием, поставила кашу на полку для подогревания еды и села на свое место, явно довольная тем, что обрела во мне столь благодарного слушателя.
* * *
– До переезда сюда, – начала она, не дожидаясь особого приглашения, – я почти всегда жила на «Грозовом перевале», ведь моя мать нянчила мистера Хиндли Эрншо, то есть отца Гэртона, и я играла с обоими детьми, выполняла всякие поручения, помогала убирать сено и слонялась по ферме, подсобляя с любой мелкой работой – что скажут, то и делаю. Однажды, погожим летним утром (помню, как раз начался сбор урожая) мистер Эрншо, старый хозяин, спустился по лестнице, одетый в дорожное, выдал Джозефу поручений на день, повернулся к Хиндли, Кэйти и мне (я сидела с ними, ела кашу) и сказал сыну: «Ну, мой милый, сегодня я отправляюсь в Ливерпуль, так что выбирай любой подарок, только небольшой, потому как я иду пешком, шестьдесят миль в один конец – это очень далеко!» Хиндли попросил скрипку, затем хозяин обратился к мисс Кэйти; ей едва исполнилось шесть, зато она могла ездить на любой лошади из нашей конюшни и выбрала хлыстик. Хозяин и про меня не забыл, сердце-то у него было доброе, хотя случалось ему проявлять и суровость. Мне он пообещал полные карманы яблок и груш, потом расцеловал своих детей, попрощался и отбыл.
Всем нам отсутствие хозяина показалось очень долгим (его не было три дня), и малютка Кэйти часто спрашивала, когда же он вернется. Миссис Эрншо ожидала мужа к вечеру на третий день и откладывала ужин час за часом, однако он все не ехал, дети вконец соскучились и устали бегать к воротам. Уже стемнело, хозяйка велела им ложиться, но они выпросили разрешения остаться, и вот около одиннадцати часов щеколда тихонько поднялась и вошел хозяин. Бросившись в кресло со смехом и стонами, он велел детям не наседать, потому что был чуть жив – он не согласился бы предпринять вторую такую прогулку даже в награду за три королевства.
– В общем, чувствую себя загнанным зверем – в жизни так не уставал! – воскликнул он, разворачивая длинное пальто, которое держал в руках. – Смотри-ка сюда, жена! Ты должна принять это дитя как дар Божий, хотя оно и такое черное, словно прямиком от дьявола.
Мы теснились вокруг хозяина, и поверх головы мисс Кэйти я поглядывала на грязное, оборванное, черноволосое дитя, достаточно подросшее, чтобы ходить и говорить – на самом деле на лицо оно выглядело старше, чем Кэтрин, но, когда его поставили на ноги, оно принялось озираться и повторять на все лады какую-то тарабарщину, которой никто не мог понять. Я испугалась, а миссис Эрншо едва не вышвырнула его за порог: она прямо-таки взвилась, дескать, как хозяину вообще пришло в голову притащить это цыганское отродье к себе домой, к собственным детям? В своем ли он уме – что он собирается с ним делать, чем кормить, как заботиться? Хозяин попытался объяснить, но был полумертв от изнеможения, поэтому все, что я смогла уразуметь промеж ее упреков: бездомное, умирающее от голода дитя он увидел на улицах Ливерпуля и стал расспрашивать, чье же оно. Ни одна живая душа не знала, кому оно принадлежит, сам малютка по-английски не говорил, время и деньги подходили к концу, поэтому во избежание лишних расходов хозяин предпочел забрать его домой, ведь бросить дитя на улице он тоже не мог. Кончилось тем, что хозяйка поворчала и успокоилась, мистер Эрншо велел мне его искупать, переодеть и уложить вместе с детьми.
Хиндли с Кэйти довольствовались тем, что смотрели и слушали, пока буря не улеглась, потом принялись лазать по карманам отца в поисках обещанных подарков. Хотя мальчику уже исполнилось четырнадцать, обнаружив в пальто мелкие обломки скрипки, он зарыдал в голос, а Кэйти, узнав, что хозяин потерял хлыстик, заботясь о найденыше, показала характер, осклабившись и плюнув на глупыша, за что получила от отца подзатыльник в назидание. Дети не соглашались спать с ним в одной кровати и даже в одной комнате, да и у меня было здравого смысла не больше, вот я и уложила дитя на лестничной площадке, надеясь, что к завтрему оно куда-нибудь удерет. То ли волей случая, то ли услышав знакомый голос, оно приползло к двери мистера Эрншо, где тот и нашел его, выходя из комнаты. Начались расспросы, как оно туда попало, и мне пришлось сознаться; в результате в наказание за трусость и бесчеловечие меня выгнали из дома.
Так Хитклиф вошел в семью. Вернувшись через несколько дней (ведь я вовсе не считала, что меня изгнали навеки), я обнаружила, что найденыша окрестили Хитклифом в честь умершего сына хозяина, и с тех пор прозвище служило ему и именем, и фамилией. Мисс Кэйти с ним очень сблизилась, а Хиндли его возненавидел – сказать по правде, я тоже, и мы продолжали над ним издеваться самым постыдным образом, поскольку мне не хватало ума осознать свою неправоту, а хозяйка никогда не вступалась, если видела, что его обижают.
Он казался угрюмым, безропотным ребенком, по-видимому, привыкшим к плохому обращению: терпел тумаки Хиндли, не морщась и не проронив ни слезинки, а от моих щипков лишь втягивал воздух и таращил глаза, словно он поранился сам и винить некого. Подобная стойкость привела старого Эрншо в бешенство, когда он случайно узнал, что сын травит бедного сироту, как он выразился. Как ни странно, хозяин весьма привязался к Хитклифу, верил всему, что тот скажет (если уж на то пошло, ребенок говорил крайне мало и в основном правду), и ласкал его гораздо больше, чем Кэйти, которая слишком озорничала и своенравничала, чтобы сгодиться ему в любимицы.
Таким образом, с самого начала он принес в дом раздор, а уж после смерти миссис Эрншо, случившейся менее, чем через два года, молодой хозяин стал видеть в отце скорее угнетателя, нежели друга, в Хитклифе – узурпатора родительской привязанности и положенных ему привилегий, и все больше ожесточался, размышляя о своих обидах. Какое-то время я сочувствовала Хиндли, но тут дети слегли с корью, и мне пришлось за ними ухаживать, взяв на себя все женские заботы, и я пересмотрела свое отношение к нему. Хитклиф болел очень тяжело, и в самый опасный период я постоянно находилась возле его постели; полагаю, он чувствовал, как много я для него делаю, и ему не хватало ума догадаться, что я лишь выполняю свои обязанности. Как бы то ни было, скажу я вам, он был самым спокойным ребенком, за которым доводилось ухаживать сиделке. Разница между ним и двумя другими детьми вынудила меня стать более объективной. Кэйти с братцем капризничали ужасно, он же не доставлял никаких хлопот и вел себя словно безропотный ягненок, хотя это и происходило не из-за мягкости характера, а из-за стойкости к невзгодам.
