– Неужели мистер Эдгар умер? – ахнула я. – Быть не может! Эх, Цилла, Цилла!
– Нет-нет, присядьте, моя добрая миссис Дин, – ответила она, – вам и правда нехорошо. Нет, не умер, доктор Кеннет считает, что он протянет еще денек. Я встретила его по дороге и расспросила.
Садиться я не стала, схватила свою верхнюю одежду и поспешила вниз, поскольку путь был свободен. Войдя в дом, я огляделась, ища у кого бы узнать про Кэтрин. Все было залито солнечным светом, дверь стояла нараспашку, внутри – никого. Я заколебалась: то ли бежать прямиком в усадьбу, то ли поискать хозяйку, и вдруг легкий кашель привлек мое внимание к очагу. Единственный здешний обитатель, Линтон, лежал на скамейке, посасывая леденец на палочке, и следил за моими метаниями апатичным взором.
– Где мисс Кэтрин? – строго спросила я, полагая, что смогу его напугать, застав в одиночестве.
Он продолжал облизывать конфету, как ни в чем не бывало.
– Барышня ушла? – спросила я.
– Нет, – ответил он, – наверху сидит, и мы ее не выпустим.
– Не выпустишь, дурачок?! – воскликнула я. – Сейчас же веди меня к ней, иначе по-другому запоешь!
– Папа тебя саму заставит петь, если туда сунешься, – заявил мальчишка. – Он говорит, мне не следует давать слабину с Кэтрин: она моя жена и позорит нас тем, что хочет уйти. Он говорит, она меня ненавидит и хочет, чтобы я умер, а ей достались мои деньги! Ей их не видать, и домой она не пойдет никогда-никогда, пусть плачет и хворает, сколько угодно!
Он вернулся к прежнему занятию и прикрыл веки, словно собрался вздремнуть.
– Мистер Хитклиф, – продолжила я, – неужели вы позабыли, как добра была к вам Кэтрин прошлой зимой, когда вы признались ей в любви, и как приносила книги, пела песенки и приходила навестить вас много раз, невзирая на ветер и снег? Если пропадал хоть один вечер, она горько плакала, боясь вас расстроить, и вы поняли, что она в сто раз лучше вас, а теперь верите сказкам, которые рассказывает ваш отец, хотя знаете, как он ненавидит вас обоих! И вот вы объединились с ним против нее. Хорошо же вы ее отблагодарили!
Уголки губ Линтона опустились, он задумчиво вынул леденец изо рта.
– Неужели она пришла на «Грозовой перевал» потому, что вас ненавидит? – продолжила я. – Думайте своей головой! Что же касается денег, то она даже не знает, что они у вас есть. Говорите, она хворает, и все же оставляете ее одну наверху, в чужом доме! Вам же самому когда-то жилось здесь ужасно одиноко! Свои страдания вы принимали очень близко к сердцу, и Кэйти вам сопереживала, но теперь ее страдания вас ничуть не трогают! Даже я обливаюсь слезами, мистер Хитклиф, пожилая женщина, простая служанка, а вы, кто изображал самую горячую привязанность и имел все основания ее чуть ли не на руках носить, лежите себе спокойно и ничего не делаете. Ах вы жестокий эгоистичный мальчишка!
– Не могу я с ней сидеть, – сердито ответил Линтон. – Она рыдает так, что сил нет слушать. И не перестает, хотя я и говорил, что позову отца. Он заглянул один раз и обещал ее придушить, если не угомонится, но она снова взялась за свое, едва он вышел из комнаты, стонала и горевала всю ночь, хотя я кричал от досады, что не могу уснуть.
– Мистера Хитклифа нет? – спросила я, понимая, что этот мозгляк не способен посочувствовать душевным мукам своей кузины.
– Отец во дворе, – сообщил Линтон, – разговаривает с доктором Кеннетом, который уверен, что дядя все-таки умирает – на этот раз по-настоящему. Я рад, ведь после него хозяином усадьбы стану я. Кэтрин всегда называла ее своим домом. Усадьба – не ее, а моя! Папа говорит, что все ее теперь мое. И красивые книжки, и птички, и лошадка Минни – она сулила их мне, если отдам ключ от комнаты и выпущу ее, но я сказал, что ей нечего мне предложить, потому что все это и так мое. И тогда она заплакала, сняла с шеи золотую коробочку и сказала, что отдаст ее мне – там два портрета, на одной стороне ее мать, на другой – дядя в молодости. То было вчера, и я сказал, что они тоже мои, и попытался отнять. Злобная тварь не отдавала, отпихнула меня и сделала мне больно! Я завизжал – это ее пугает, – она услышала, что папа идет, сломала петельки и разделила коробочку надвое, отдала мне портрет матери, а другой попыталась спрятать. Папа спросил, в чем дело, и я рассказал. Он забрал тот, что был у меня, и велел отдать мне второй, она отказалась, и он – он ударил ее, сорвал портрет с цепочки и растоптал.
– Приятно вам видеть, как ее бьют? – спросила я, нарочно поощряя его выговориться.
– Я зажмурился, – ответил он, – я всегда закрываю глаза, если отец бьет лошадь или собаку, он делает это очень грубо. Сперва я даже обрадовался – она заслужила наказания за то, что меня толкнула, но, когда папа ушел, Кэтрин заставила меня подойти к окну и показала щеку, которую поранила об зубы – рот ее заполнился кровью. Потом она собрала кусочки портрета, села лицом к стене и с тех пор все время молчит – иногда мне кажется, что она не может говорить от боли. Мне не нравится так думать, но она противная девчонка – все время плачет, такая бледная и бешеная, что я ее боюсь.
– Можете достать ключ, если захотите? – спросила я.
– Да, если поднимусь наверх, – ответил он, – только сейчас я не могу туда пойти.
– В какой это комнате?
– Я не должен тебе говорить! – вскричал он. – Это наш секрет! Никто, ни Гэртон, ни Цилла, не знает. Ну вот, ты меня утомила – уходи, уходи отсюда! – И он отвернулся, положив голову на руку, и снова закрыл глаза.
Я сочла за лучшее не дожидаться мистера Хитклифа и привести из усадьбы подмогу для моей барышни. Когда я туда добралась, слуги ужасно удивились и обрадовались при виде меня, а когда услыхали, что их маленькая хозяйка цела, две или три горничных едва не бросились наверх, чтобы сообщить новость мистеру Эдгару, но я решила взять это на себя. Как сильно он переменился за последние несколько дней! Лежа в ожидании смерти, он являл собой воплощение печали и покорности. Мистер Линтон выглядел очень молодо, хотя на самом деле ему было уже тридцать девять, и любой дал бы ему лет на десять меньше. Он наверняка думал о Кэтрин, потому что шептал ее имя. Я коснулась его руки и заговорила.
– Кэтрин скоро придет, дорогой хозяин! – тихонько проговорила я. – Она жива и здорова и будет здесь уже вечером, надеюсь!
Мои слова возымели неожиданный эффект, и меня охватила дрожь: умирающий приподнялся, жадно оглядел комнату и лишился чувств. Едва он пришел в себя, я сообщила о нашем визите на «Грозовой перевал» и вынужденном заключении. Я сказала, что Хитклиф заставил меня войти, что было не вполне так. Про Линтона я постаралась говорить поменьше, как и об отвратительном поведении его отца, чтобы по возможности не добавлять горечи в чашу и без того переполненную.
Он догадывался, что целью его врага было закрепить и движимое, и недвижимое имущество за сыном или, точнее, за самим собой, хотя мой хозяин и не понимал, почему Хитклиф не пожелал дождаться его смерти – он даже не подозревал, что им с племянником предстоит покинуть этот мир чуть ли не одновременно. В общем, ему захотелось изменить завещание: вместо того чтобы оставить наследство в распоряжении Кэтрин, он решил передать его в руки опекунов для пожизненного использования дочери и ее детей, если таковые случатся. Таким образом он надеялся обезопасить свое богатство от мистера Хитклифа на случай смерти Линтона.
Выслушав его распоряжения, я отправила слугу за поверенным, а еще четырем велела озаботиться исправным оружием и потребовать освобождения моей барышни у ее тюремщика. Все задержались допоздна. Первым вернулся слуга, которого я посылала одного, и сообщил, что мистера Грина, стряпчего, дома застать не удалось, и он прождал его несколько часов; затем мистер Грин сказал, что у него небольшое дельце в деревне, которое не терпит отлагательств, но пообещался приехать в «Долину дроздов» до утра. Четверо слуг тоже вернулись ни с чем. Они принесли весть, что Кэтрин больна – слишком больна, чтобы покидать комнату, и Хитклиф не позволил им с ней увидеться. Я выругала дуралеев, что поверили в сказку, которую я не стала передавать своему хозяину, и решила с рассветом отправиться на «Грозовой перевал» всем сообща и буквально взять его штурмом, если нам не отдадут пленницу по-тихому. Отец непременно ее увидит, клялась я вновь и вновь, а этого дьявола мы убьем прямо на пороге, если вздумает нам помешать!
