Она бросилась ко мне, заплакала и обвила руками за шею.

– Эллен, я боялась, что ты рассердишься! Пообещай меня не ругать и узнаешь всю правду! Ненавижу таиться!

Мы опустились на сиденье возле окна; я заверила, что ругаться не буду, какую бы тайну бедняжка ни хранила, хотя я, конечно, догадывалась, о чем пойдет речь, и она начала:

– Эллен, я ездила на «Грозовой перевал» и не пропустила ни дня с тех пор, как ты заболела, не считая трех раз до и двух после того, как ты поправилась. Я давала Майклу книги и картинки, чтобы он каждый вечер готовил Минни – помни, его тоже нельзя ругать! На перевал я приезжала к половине седьмого и обычно оставалась до половины девятого, потом галопом неслась домой. Я наведывалась туда вовсе не ради своего развлечения – очень часто почти весь вечер я чувствовала себя ужасно несчастной, однако счастливые моменты тоже случались – примерно раз в неделю. Поначалу я боялась, что мне придется долго тебя уговаривать, убеждая в необходимости сдержать данное Линтону слово, ведь я обещала ему прийти завтра же, однако на следующее утро ты слегла с простудой, избавив меня от лишних хлопот. Пока Майкл чинил замок в парковой калитке, мне удалось раздобыть ключ: я рассказала ему, что мой кузен болен и не может приехать в усадьбу, а папа стал бы возражать против моих визитов, и договорилась с ним насчет лошади. Конюх любит читать и хочет от нас уйти, чтобы завести семью, поэтому предложил помощь в обмен на книги из библиотеки, но я решила обойтись своими собственными, и это устроило его гораздо больше.

Во время моего второго визита Линтон был в бодром расположении духа, и Цилла (так зовут их экономку) для нас прибралась в комнате, разожгла камин и сказала, что мы можем делать что хотим, поскольку Джозеф на молитвенном собрании, Гэртон Эрншо ушел с собаками – браконьерствовать в нашем лесу, охотясь на фазанов, как я узнала позже. Она принесла теплого вина с имбирными пряниками и показалась мне очень доброй; Линтон сидел в кресле, я устроилась на маленькой качалке возле огня, и мы смеялись и весело болтали обо всем на свете, обсуждали, куда поедем и чем займемся летом. Повторять ничего не буду – ты сочтешь это глупостями.

Впрочем, однажды мы чуть не поссорились. Линтон сказал, что жарким июльским днем приятнее всего лежать с утра до вечера на поросшем вереском пригорке посреди пустоши: над цветами сонно гудят пчелы, высоко над головой поют жаворонки, небо голубое и безоблачное, солнышко светит ярко. Так он и представляет себе райское блаженство! Я же считала, что июльский денек лучше провести иначе: качаться на ветвях зеленого дерева, когда дует западный ветер, над головой несутся белые пушистые облачка, и поют не только жаворонки наверху, но и со всех сторон заливаются всякие там дрозды – и певчие, и черные, и коноплянки, и кукушки, вдали виднеются вересковые пустоши, изборожденные прохладными тенистыми лощинами, вблизи ветерок колышет высокие травы, и те идут волнами, и лес шумит, и ручьи бегут, и весь мир бодрствует и празднует жизнь! Ему хотелось лежать, блаженствуя в покое, мне же хотелось, чтобы все сверкало и плясало в радостном ликовании. Я сказала, что в его раю слишком мало жизни, он же заявил, что в моем все как пьяные; я сказала, что в его раю засну от скуки, а он заявил, что в моем задохнется, и сделался очень раздражительным. Наконец мы сошлись на том, что решили попробовать и то, и другое, как только позволит погода, потом поцеловались и вновь стали друзьями.

Просидев на месте целый час, я оглядела большую комнату с гладким полом без ковра и подумала: вот бы поиграть в жмурки! Я попросила Линтона позвать Циллу, чтобы помочь отодвинуть стол и ловить нас, как раньше мы играли с тобой, Эллен. В жмурки он не захотел, зато согласился побросать мячик. В комоде среди старых игрушек, волчков, обручей, ракеток и воланчиков мы нашли целых два – один помечен буквой «К», другой – «Х», и я захотела взять первый, ведь я – Кэтрин, а «Х», вероятно, означало «Хитклиф», но из второго мяча сыпалась стружка, и Линтон его забраковал. Я постоянно у него выигрывала, и он снова стал злиться, кашлять и вернулся в свое кресло. Впрочем, в тот вечер он быстро приходил в хорошее настроение: я спела ему две-три красивых песни, которым ты меня научила, Эллен, и когда я собралась уходить, он умолял и упрашивал меня прийти следующим вечером, и я пообещала. Мы с Минни летели домой как на крыльях, и мой милый, славный кузен снился мне до самого утра.

Утром я загрустила, отчасти из-за того, что ты разболелась, отчасти потому, что мне очень хотелось, чтобы отец знал про мои прогулки и одобрял их. После чая взошла красивая луна, и по пути на перевал мрак рассеялся. Меня ждет еще один приятный вечер, твердила я себе, и, что радовало гораздо сильнее, моему милому Линтону тоже будет весело. Я рысью подъехала к их саду и уже заворачивала за угол, как вдруг повстречала того парня, Эрншо. Он забрал у меня поводья и предложил зайти с парадного входа. Похлопал Минни по шее, назвал красивым животным и, похоже, хотел со мной поболтать. Я велела оставить лошадь в покое, иначе та его лягнет. Он ответил со своим жутким прононсом: «Большого вреда не будет» – и с улыбкой осмотрел ее ноги. Мне подумалось: пусть прочувствует, какой у нее удар, но он пошел открывать дверь, поднял щеколду, поглядел на надпись наверху и воскликнул с неуместно-восторженным видом:

– Мисс Кэтрин, я могу это прочесть!

– Чудно! – вскричала я. – Давайте послушаем – неужели вы умнеете?

И по складам он прочел имя – «Гэртон Эрншо».

– А цифры? – подбодрила я, поскольку он зашел в тупик.

– Пока не могу, – ответил он.

– Ну и балда! – от души расхохоталась я над его неудачей.

Дурак уставился на меня с ухмылкой и хмурым взглядом, словно не зная, смеяться со мной или нет: то ли это проявление дружелюбия, то ли презрения с моей стороны, как и было на самом деле. Я развеяла его сомнения, посерьезнев и велев ему уйти, поскольку я пришла к Линтону, а не к нему. Он покраснел – при лунном свете это заметно – убрал руку со щеколды и удалился, являя собой картину ущемленного тщеславия. Полагаю, Гэртон возомнил себя таким же образованным, как Линтон, ведь он сумел прочесть по складам собственное имя и страшно огорчился, что я считаю иначе.

– Перестаньте, мисс Кэтрин! – перебила я. – Ругать вас не буду, однако подобное поведение – предосудительно! Не забывайте, что Гэртон вам такой же кузен, как Хитклиф-младший, и третировать его нехорошо. По крайней мере, желание стать таким же грамотным, как Линтон, заслуживает похвалы, к тому же он, вероятно, выучил буквы не только для того, чтобы покрасоваться: я ничуть не сомневаюсь, что в прошлую встречу вы заставили беднягу устыдиться своего невежества, он решил исправиться и порадовать вас. Насмехаться над его робкой попыткой – очень дурно. Если бы вас взрастили в подобных условиях, разве вы не стали бы невежей? В детстве он был таким же сообразительным и умным, как вы, и мне больно видеть, что теперь его все презирают лишь потому, что подлый Хитклиф обошелся с ним столь несправедливо.

– Эллен, ты ведь не станешь из-за этого плакать? – воскликнула она, удивившись моей горячности. – Погоди, сейчас узнаешь, зачем он вызубрил буквы и хотел добиться моей похвалы и стоило ли обращаться хорошо с этим скотом! Я вошла в дом, Линтон лежал на скамейке и чуть привстал, чтобы меня поприветствовать.

«Кэтрин, любимая, сегодня я болен, – сказал он, – придется тебе говорить, а мне слушать. Идем же, присядь рядом. Я был уверен, что слова ты не нарушишь, и мне вновь удастся взять у тебя обещание».

Теперь я знала, что дразнить его нельзя, поскольку он болен, и говорила ласково, вопросов не задавала, избегая его раздражать. Я захватила с собой свои самые лучшие книжки, Линтон попросил немного почитать вслух, и я как раз собиралась начать, как вдруг Эрншо распахнул дверь настежь: пораскинув мозгами, он налился злобой. Подошел прямо к нам, схватил Линтона за руку и стащил со скамьи.