На третий день, допив воду в кувшине и графине, миссис Линтон отперла дверь и попросила еще воды и миску каши, поскольку вообразила, что вот-вот умрет. Как я поняла, ее тирада предназначалась для ушей Эдгара – лично я ничуть ей не поверила, поэтому ничего передавать хозяину не стала и принесла немного чаю с поджаренным тостом. Ела и пила она с аппетитом, потом вновь откинулась на подушку, сжимая руки и стеная.

– О, я умру! – воскликнула она. – Раз уж никому до меня дела нет! Напрасно я поела…

Через некоторое время раздался шепот:

– Нет, не умру – он лишь обрадуется… Он совсем меня не любит… И скучать по мне не станет!

– Вам что-нибудь угодно, мэм? – осведомилась я, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на жуткое выражение ее лица и странное, нарочито пугающее поведение.

– Чем занято это апатичное создание? – спросила она, откидывая с исхудавшего лица густые спутанные локоны. – Заснуло летаргическим сном или умерло?

– Отнюдь, – ответила я, – если вы про мистера Линтона. По-моему, он вполне здоров, хотя и чрезмерно погружен в свои занятия: постоянно сидит за книгами, в отсутствие иного общества.

Знай я ее истинное состояние, я бы так не сказала, однако мне было трудно избавиться от мысли, что отчасти она ломает комедию.

– За книгами?! – изумленно вскричала она. – А я тут умираю! Стою на пороге могилы! Господи ты боже мой! Он знает, как я изменилась? – продолжила она, глядя на свое отражение в зеркале, висевшем на противоположной стене. – Разве это Кэтрин Линтон? Он считает, я просто не в духе – или играю! Неужели ты не можешь ему сообщить, что все ужасно серьезно? Нелли, пока не слишком поздно, я должна узнать, что он чувствует ко мне, и тогда уже сделаю выбор: либо уморю себя голодом (хотя это не станет для него наказанием, раз у него нет сердца), либо поправлюсь и уеду. Ты на него не наговариваешь? Поберегись! Неужели он настолько ко мне равнодушен?

– Знаете, мэм, – ответила я, – хозяин понятия не имеет, насколько вы не в себе, и, конечно, ничуть не опасается, что вы готовы уморить себя голодом.

– Думаешь, не смогу? Так убеди его в обратном! – воскликнула она. – Поделись своим мнением – уверь его, что я так и сделаю.

– Миссис Линтон, вы верно запамятовали, что сегодня вечером с аппетитом поели, поэтому завтра вам наверняка полегчает.

– Будь я уверена, что это его убьет, – перебила она, – сразу наложила бы на себя руки! За три ужасных ночи я и глаз не сомкнула – о, как я мучилась! Нелли, я не знала ни минуты покоя! Мне начинает казаться, что ты меня не любишь. Как странно! Я думала, хотя все ненавидят и презирают друг друга, они не могут не любить меня. И внезапно все стали моими врагами. Так и есть, я уверена, здесь у меня только враги. До чего страшно умирать в окружении холодных лиц! Изабелла, объятая ужасом и отвращением, побоится войти в комнату – ей боязно видеть, как отходит Кэтрин. Эдгар молча постоит рядом, понаблюдает и вознесет хвалу Господу, что вернул его дому мир, и пойдет к своим книгам! Во имя всего сущего, разве можно возиться с книгами, когда я умираю?

Мое свидетельство, что мистер Линтон якобы отнесся ко всему философски, не давало ей покоя. Метаясь в постели, она довела свое лихорадочное недоумение до полного безумия, разорвала зубами подушку, потом вскочила, вся пылая, и потребовала открыть настежь окно. Дело было зимой, дул сильный северо-восточный ветер, и я отказала. Выражение лица и перемены настроения миссис Линтон встревожили меня ужасно, напомнив о ее давнишней болезни и наказе доктора ни в коем случае ей не перечить. Минуту назад она бесновалась, теперь же облокотилась на постель и, не заметив моего отказа, с увлеченностью ребенка выдергивала перья из проделанных в подушке дыр и раскладывала по разным кучкам в зависимости от цвета и типа: ее мысли переключились на другое.

– Вот – индейкино, – бормотала она себе под нос, – вот дикой утки, вот голубиное. Ах, они кладут в подушки голубиные перья – неудивительно, что я не смогла умереть! Когда лягу, надо их бросить на пол. Вот перо болотного петушка, а это – я узнаю его из тысячи! – чибиса. Веселая птичка, порхала у нас над головами посреди пустоши. Хотела поскорей добраться до гнезда, ведь тучи уже касались вершин, и она чуяла дождь. Перо подняли с земли, птичка не пострадала – мы видели зимой ее гнездо, полное скелетиков. Хитклиф поставил над ним ловушку, и родители не рискнули приблизиться. Я взяла с него обещание никогда не стрелять в чибисов, и больше он их не трогал. Вот еще одно! Неужели он застрелил моих чибисов, Нелли? Перья красные или нет? Дай посмотреть!

– Хватит с меня этого детского лепета! – оборвала я, отнимая подушку и переворачивая ее дырами к матрасу, потому что больная принялась выгребать набивку целыми пригоршнями. – Лягте и закройте глаза – у вас начался бред. Устроили мне беспорядок! Пух повсюду, словно снег.

Я принялась убирать перья, расхаживая по комнате.

– Вижу тебя, Нелли, – сонно продолжала она, – в старости: волосы седые, плечи согбенные. Моя кровать – пещера под Пеннистон-Крэг, а ты собираешь чертовы пальцы, чтобы навредить нашим коровам; когда я рядом, притворяешься, что это просто клочья шерсти. Вот какой ты станешь пятьдесят лет спустя – я знаю, что сейчас ты другая. Я не брежу, не думай, тогда бы я и впрямь верила, что ты – седая ведьма, я – в пещере под Пеннистон-Крэг, но я осознаю, что сейчас ночь, на столе горят две свечи, и черный шкаф с полками блестит, словно он из агата.

– Какой черный шкаф? Где? – спросила я. – Вам чудится!

– Стоит у стены, как всегда, – заспорила она. – Странно другое – я вижу в нем лицо!

– В комнате нет шкафа, и никогда не было, – отрезала я, садясь на место и откидывая полог, чтобы за ней наблюдать.

– Разве ты не видишь лицо? – спросила она, неотрывно глядя в зеркало.

Как я ни старалась, мне не удалось ее убедить, что она видит свое отражение, поэтому пришлось завесить зеркало шалью.

– Лицо все еще там! – с тревогой настаивала она. – И двигается. Кто же это? Надеюсь, оно не проникнет сюда, когда ты уйдешь. Ах, Нелли, в комнате привидения! Я боюсь оставаться одна!

Я взяла ее за руку и велела успокоиться, потому что ее била дрожь, и она то и дело бросала взгляд в зеркало.

– Там никого нет! – убеждала я. – Вы видели себя, миссис Линтон, сами знаете.

– Себя! – выдохнула она. – Часы бьют двенадцать! Значит, правда! Какой ужас!

Она вцепилась в одеяло и натянула его на голову. Я попыталась пробраться к выходу, чтобы позвать ее мужа. Ужасный вопль заставил меня вернуться – шаль соскользнула с рамы.

– Ну, что вам не так? – вскричала я. – Разве можно быть такой трусихой? Очнитесь! Это всего лишь зеркало, миссис Линтон, и вы видите в нем себя, а рядом – я.

Дрожащая и растерянная хозяйка вцепилась в меня крепко. Постепенно испуг покинул ее лицо, бледность сменилась краской стыда.

– Ах, боже мой! Я уж подумала, что снова дома, – вздохнула она. – Подумала, что лежу в своей спальне на «Грозовом перевале». Из-за слабости ум мой помрачился, и я невольно вскрикнула. Ничего не говори, просто побудь со мной. Я боюсь засыпать – сны меня пугают.

– Крепкий сон пойдет вам на пользу, мэм, – заметила я. – Надеюсь, эти мучения избавят вас от новой попытки уморить себя голодом.

– Ах, если бы только я оказалась сейчас в своей постели в нашем старом доме! – с горечью воскликнула она, ломая руки. – И ветер колышет ветви елей у самого окна! Дай мне его вдохнуть – он дует прямо с пустоши – дай сделать хотя бы глоток!

Чтобы ее успокоить, я ненадолго открыла створку. Ворвался холодный порыв ветра, я затворила окно и вернулась на свой пост. Теперь она лежала неподвижно, лицо омывалось слезами. Физическое истощение полностью подкосило ее дух: наша пламенная Кэтрин стала ничуть не лучше ревущего ребенка.

– Сколько прошло с тех пор, как я здесь заперлась? – спросила она, внезапно приходя в себя.

– Был вечер понедельника, – ответила я, – сейчас ночь четверга или скорее утро пятницы.