Встретившись со мной взглядом, Лавуазье позволила себе микроскопическую улыбку. Мадам праздновала абсолютно заслуженную победу.

Заметив мою заминку, Зубов одобрительно оглядел сервировку:

— Европейский подход.

— Похоже, дом развивается быстрее, чем я успеваю получать доклады, — шепнул я ей.

Лавуазье скромно опустила ресницы.

Вкус кофе превзошел самые смелые ожидания, а выпечка таяла во рту. «Саламандра» сформировала вокруг себя новую экосистему. Здесь вырос закрытый клуб, где искушенную публику принимают с легкой, почти небрежной роскошью. В столице подобный уровень сервиса стоит баснословных денег.

Оболенский завладел чашкой с видом человека, планирующего погреться в лучах чужой славы. Зубов дегустировал напиток размеренно. Светлейший князь явно приехал изучать саму среду обитания, выстроенную вокруг ювелира, а не самого ювелира.

Разговор за кофе потек на удивление гладко. В присутствии фигур определенного калибра беседа сама прокладывает себе нужное русло. Разумеется, Оболенский немедленно перехватил инициативу. Любая коммуникация воспринималась Петром Николаевичем как ярко освещенная сцена, требующая немедленного бенефиса. Иногда мне кажется, что если бы он не был князем, то точно сколотил бы себе труппу для гастролей в цирках.

— Светлейший князь, — салютуя чашкой, возвестил он. — Вы наверняка наслышаны о нашей механической лихорадке. К слову, Григорий Пантелеевич тоже приложил к этому руку. Решил дать отдых драгоценным каменьям и заняться металлом.

— Это слишком громко сказано, — парировал я.

— Я до сих пор под впечатлением от той самобеглой телеги.

Хранивший молчание Зубов заинтересованно посмотрел на меня.

Я был вынужден рассказать вкратце о том что из себя представляет кулибинское авто. Зубов, кажется, не осознал масштаб задумку, чего я и добивался.

Расправившись с круассаном, Оболенский окончательно погрузился в состояние самолюбования.

— Знаете, как следует окрестить грядущие механизмы? Отбросив иностранную моду, дать им отечественное имя. «Екатерины». Звучит величественно! Сразу указывает на высочайший патронаж.

Я сдержал недовольство и заявил:

— Это исключено.

Собеседник растерянно моргнул:

— Отчего же? Прекрасное название.

— Я бы сказал — отличное. А вот сама идея катастрофическая.

— Вы излишне суровы, — хмыкнул Оболенский. — Это добавит проекту эстетики.

— Избыточная эстетика убьет суть, — припечатал я. — Механизму предписано функционировать. Стоит повязать на него парадную ленту с вензелем, как он станет бесполезной придворной игрушкой.

Кажется, я перегнул. Только что старался придать проекту малый вес в глазах того же Зубова, а в итоге выдал противоположную мысль.

Оболенский захлопнул полуоткрытый рот. Развивать тему я не стал.

Тем более была и более серьезная причина, ведь использование монаршего имени переводит инженерный проект в статус государственной политики, обрастая интригами и завистью. Император Александр испытает сильнейшее раздражение от шагающих по империи машин, служащих живым монументом его амбициозной сестре. Вдобавок, подобный бренд отпугнет реальных дельцов.

Надо отдать Оболенскому должное — инстинкт самосохранения у него работал как надо. Осознав промашку, он изящно сменил пластинку.

— Впрочем, политическое поле нынче и без того перенасыщено новостями, — философски заметил он, возвращая себе светскую вальяжность. — Карта Европы трещит по швам.

Идеальный пас. Князь Зубов медленно отставил фарфор. Как я понимаю, он сейчас в отставке, поэтому колесит по Европе. Оболенский ненавязчиво передал ему слово.

— Границы стираются ежедневно, — подтвердил он. — Голландия окончательно стерта, переваренная империей Бонапарта. Корсиканец поглощает любую территорию, неспособную оказать вооруженное сопротивление.

— После австрийского брака с Марией-Луизой он мнит себя законным родственником всех европейских монархов, — поддакнул Оболенский.

Светлейший пренебрежительно дернул щекой.

— Габсбургская кровь всего лишь обеспечила ему внешний вид для дипломатических раутов. Здравомыслящие политики прекрасно понимают: матримониальные узы перед его аппетитами.

— Наполеон явно лишен склонности к тихой семейной гавани, — усмехнулся я.

— Верно, — кивнул Зубов. — Это очевидно. Правда, озвучивать это в светских салонах остерегаются.

Оболенский согласно помахал головой.

— Северный фланг также преподносит сюрпризы, — продолжил князь. — Августовское утверждение Бернадотта в Швеции заставило многих переосмыслить свое положение. Французский маршал в статусе наследника престола меняет баланс сил. Для Российской империи подобное соседство чревато.

Сделав глоток из чашки, он устремил взгляд сквозь стену, словно разглядывая расчерченную карту континента.

— Южный театр военных действий также далек от умиротворения. Массена прессует Португалию, испанская кампания буксует, вытягивая ресурсы. Бесспорно, французская военная машина все еще сокрушительна. Тем не менее, эпоха стремительных, бескровных марш-бросков миновала. Теперь за каждую пядь земли они расплачиваются обильной кровью.

Я начал теряться в диалоге. Зубов оперировал терминами, которые мне были далеки. Я смутно припоминаю что сейчас происодило в Европе. Вот 1812, вплоть до 15 года, мне был известен, много читал. А все что было «до», еще и в Европе — только фрагментарно, да и то, помнится только что-то связанное с ювелирным делом.

— В политическом искусстве мы достигли небывалых высот, — добавил светлейший. — Жаль только, купеческое сословие терпит от этого убытки. Континентальная блокада душит любые прибыльные начинания. С каждым месяцем финансовая удавка затягивается все туже. Кабинетные реляции полнятся оптимизмом, однако реальные цифры таможенных сборов вопят о катастрофе.

— Шаткость франко-русского союза очевидна даже уличным торговцам, — вставил Оболенский.

Меня откровенно восхищала лаконичность этих формулировок. Внезапно мои сугубо местечковые проблемы приобрели совершенно иной масштаб. Отчетливый запах грядущей бойни просачивался сквозь аромат свежеобжаренных кофейных зерен.

Наша беседа стала слишком непредсказуемой. Оболенский суетливо защебетал о последних петербургских новостях. Постепенно разговор переместился в простую светскую беседу.

Уже через полчаса гости засобирались покинуть мое общество. В прихожей мадам Лавуазье продемонстрировала эталонный сервис. Верхняя одежда, трости и шляпы подавались гостям без малейшей суеты. Именно в подобной учтивости кроется маркер растущего статуса дома.

Зубов задержался на пороге.

— Ошибочно полагать, мастер, будто мой визит продиктован праздным любопытством. Важно реальное дело.

Встретив его взгляд, я уточнил:

— Вы разглядели здесь перспективы для такого дела?

— Я обнаружил здесь порядок, — задумчиво произнес князь. — Товар по нынешним временам эксклюзивный.

Оболенский вклинился в паузу:

— Золотые слова! Мои рекомендации всегда подчеркивали деловую хватку Григория Пантелеевича.

Проводив визитеров я выдержал положенную этикетом паузу на ступенях. Кучер щелкнул кнутом, карета мягко качнулась.

И я, уже собирался вернуться обратно в дом, и вдруг задержался на пороге.

Тело остановилось раньше мысли. Улица перед домом жила самой обычной жизнью, но при этом уже не выглядела обычной.

По другой стороне медленно шел прохожий в темном. Ничего особенного, шляпа, плащ, руки в карманах. Правда шел он слишком медленно для человека, которому действительно надо куда-то попасть. Просто оказался на том самом месте, где его взгляд, если чуть повернуть голову, ровно цеплял бы наши двери.

Я посмотрел чуть дальше.

У дальнего конца улицы стоял экипаж, самый обычный с виду. Возница сидел спокойно, лошади не дергались. Но было в этой картине что-то не то. Экипаж стоял не у дома и не у лавки, не подбирал никого, не высаживал. Просто ждал. Может, и правда ждал хозяина. А может, и нет.