Утро в доме началось с тонкого и настойчивого писка. Еще спускаясь по лестнице, было понятно, что за ночь кошачье хозяйство окончательно окрепло, и теперь эта орава требует внимания.

Приоткрыв дверь к Прошке, я застал его бодрствующим. Растрепанный, худой, с красными глазами и сползшим на колени одеялом, он сидел в постели. Перед ним в выстланной шалью корзине возились сразу три котенка, и охранял он их с такой серьезностью, словно ему поручили управление целым казенным заведением.

Рядом, подогнув лапы под грудь, возвышался Доходяга — вел строгий надзор.

— Ну, как тут у нас? — спросил я с порога.

Прошка вскинул голову и отчитался:

— Первый поел. Второй спит. Третий опять орет.

Один из пушистых комков и впрямь заходился сердитым воплем. Мелкий, зато с характером. Другой молча возился в тряпках. Третий же дрых.

Заглянув в корзину, я убедился, что Прошка всё устроил как надо. Усатый зверинец выглядел вполне живым, с влажными носами и сытыми животами.

— Сам как? — спросил я.

— Лучше.

— Кашель?

— Немного.

— Голова кружится?

Он слегка поморщился.

— При резком подъеме.

— Значит, не двигайся резко.

Крыть ему было нечем. Мальчишка осторожно погладил самого горластого котенка пальцем по спине. Подобная картина откровенно радовала. Оставив его греть и сторожить пушистую бригаду, я пообещал зайти позже.

В столовую я спускался в приподнятом настроении. На столе дожидались чай, свежий хлеб, сыр и варенье, а у окна Варвара перебирала солидную стопку писем.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Слышала, у вас в доме открылся зверинец.

— Пока ограничились кошачьим отделением, — ответил я, отодвигая стул. — Заведует им Прошка под надзором Доходяги.

Варвара придвинула ко мне корреспонденцию.

— Тут вам и благодарности, и угрозы, и государственные нежности.

— В таком порядке?

— Практически.

Верхний конверт щеголял почерком Беверлея. Знакомый врачебный тон искусно маскировал восторг под старческое ворчание. Новый личник пришелся «в высшей степени кстати». Ее высочество, пребывая в полном восхищении, забросила переписку и беспрерывно крутилась перед зеркалом, всячески препятствуя правильному медицинскому наблюдению. Кожа оставалась спокойной, посадка идеальной. Следовательно, конструкция сработала на отлично, обрекая бедного доктора на общество чрезмерно жизнерадостной пациентки.

Я хмыкнул, перечитывая особенно сердитый пассаж про ее хорошее настроение.

— Что-то интересное? — поинтересовалась Варвара.

— Беверлей страдает. Значит, работа выполнена на совесть.

Она рассмеялась.

— Звучит удивительно убедительно.

— Чистая правда. Когда врач жалуется на избыток оптимизма у больного, значит все хорошо.

Отложив письмо, я мысленно переключился на производство. Удачный образец требовал немедленного перевода в нормальную работу. После завтрака следовало отправить чертежи в «Саламандру» — пусть собирают по макету. При этом походные, бумажные материалы необходимо заменить на плотные аналоги. Вещь должна служить долго. Естественно, я передал Варваре ряд поручений на эту тему.

— Вот за что я вас люблю, — заметила Варвара. — Вы еще письма не дочитали, а мануфактура в голове уже заработала.

— Иначе зачем вообще браться за дело?

Покачав головой и отпив чая, она сменила тон:

— Кстати, Алексей Кириллович велел передать: пришлет конвой, если вы снова пообещаете заехать и пропадете.

— Уже угрозы пошли, — хмыкнул я.

— Это просьба, — улыбнулась Варвара.

— Передайте ему, что я не виноват. Жизнь подкидывает задачи без очереди.

— Я так и сказала. Он резонно ответил, что это не освобождает вас от приличного поведения.

— Какой он у вас строгий.

— Да, за ним такое водится.

Я примирительно развел руками.

— Хорошо. Сдаюсь. Заеду.

— Вот и прекрасно. Иначе он уже начал поговаривать, будто вы зазнались.

— Я не зазнался. Я занят.

— Мужчины всегда так говорят, избегая визитов к обеду.

Спорить с Варварой в подобных вопросах — занятие непродуктивное.

Вскрыв следующее послание, от Кулибина, я окончательно расслабился. Старик уверенно шел на поправку, привычно ругал врачей и грозился к концу месяца удивить. Вдаваться в детали он благоразумно не стал — в этом заключался весь Иван Петрович. От таких новостей даже утренний чай показался вкуснее.

— Кулибин? — сразу угадала Варвара.

— Он самый. Жив, зол и явно что-то затеял.

Последний конверт с имперскими печатями вскрывать совершенно не хотелось. Удобные известия с подобных адресов приходят крайне редко.

Пробежав глазами строчки, я перечитал их еще раз. Императрица Мария Федоровна извещала о своем сегодняшнем визите на урок вместе с великими князьями.

Я положил письмо на стол.

— Плохо? — напряглась Варвара.

— Почетно. А это всегда означает максимальную степень неудобства.

Ее озабоченность имела под собой все основания. Пускать двор в лабораторию — затея изначально гиблая. Рабочее нутро мастера предназначено исключительно для дела, исключая любые светские экскурсии или демонстрацию чудес. Требовался иной подход.

Стрельбище.

Мой полигон отлично поглощал шальные пули и давно перестал быть тайной. Ключевое преимущество скрывалось в другом: сама локация блестяще провоцировала ошибку восприятия. Увидев стрельбище, мальчишки настроятся на громкие залпы и мужские забавы. Тем сильнее сработает урок, посвященный совершенно иным вещам.

Поднявшись из-за стола, я заговорил уже с полной уверенностью:

— Императрица едет, чтобы я дал урок князьям. Я решил, что занятие пройдет у полигона.

— На стрельбище? — переспросила Варвара.

— Да. Пусть заранее вкусят ложной радости. Велим вынести туда столы, стулья, заготовки и ящики с инструментами. Визуально всё должно напоминать подготовку к шумному развлечению. Заодно проверим, кто умеет слушать, а кто явился исключительно ради зрелищ.

Варвара посмотрела на меня тем особенным взглядом, которым заранее жалела людей, попавших под каток моих воспитательных мер.

— Мне уже не по себе за великих князей, — вздохнула она.

— Трудности закаляют, — ответил я ухмыляясь.

Спустя четверть часа во дворе зашумело. Дворовые волокли к полигону верстаки и инвентарь, сооружая на открытом месте странную полевую мастерскую.

Императрица приехала в полдень. Воздух уже успел прогреться, и светлая трава на склонах полигона склонилась под лучами солнца. Подобная погода таит особую коварность: окружающая безмятежность расслабляет, усыпляет бдительность, подталкивая людей к опрометчивым поступкам.

Поглаживая большим пальцем саламандру на набалдашнике, я стоял у длинных столов. Площадку перед стрельбищем обустроили точно по моему указанию. Холсты натянуты ровно, шкатулки с заготовками раскрыты. Пилки, надфили, щипцы, крошечные молоточки и разметочные иглы лежали в строгом порядке, рука мастера должна находить инструмент вслепую. Торчащие поодаль мишени служили идеальной приманкой, блестяще выполняя свою функцию. Их немой призыв гарантировал мальчишкам предвкушение шумной забавы, подготавливая почву для моего урока сосредоточенности.

Сверкнув под солнцем упряжью и спицами колес, кареты свернули к полигону. Едва покинув экипажи, Николай и Михаил синхронно повернули головы к дальнему концу стрельбища. Вполне ожидаемая реакция. В их возрасте я бы смотрел туда же.

Любопытно обстояли дела с Ламсдорфом.

К этому времени мы с Матвеем Ивановичем притерлись друг к другу настолько, насколько вообще способны сосуществовать два человека, признающие обоюдную полезность, однако считающие взгляды оппонента в корне ошибочными. Его манера была мне прекрасно знакома: внешняя безукоризненность, педантичность и недоверие ко всему, выходящему за рамки привычной воспитательной доктрины. Обычно на моих гатчинских уроках он просто терпел происходящее. Правда сегодня, выбравшись из кареты и окинув взглядом холмы с мишенями, Матвей Иванович вдруг посмотрел на все это с неподдельным интересом.