Добавленный вес и стоячая поза выжимают последние соки. С Прошкой на плече горизонт планирования сжался до одной цели — переставлять ноги, игнорируя желание упасть и остаться здесь навсегда.

Шаг.

Еще один.

Опора на стену.

Где-то под потолком с пугающим треском лопнула балка, окатив нас свежей порцией термического удара. Согнувшись под тяжестью ноши в три погибели, я упрямо полз вперед. Оборачиваться запрещено. Позади стремительно разрастался филиал ада, любая трата времени на оценку ущерба грозила стать фатальной.

Упомянутый Давыдовым шкаф обрушился максимально подло, перегородив коридор массивным дубовым ребром. С размаху впечатавшись в него, я едва удержал равновесие. Пришлось втискиваться в узкую щель, обдирая плечи. Обмякший Прошка опасно накренился. В попытке перехватить сползающее тело, моя правая ладонь намертво припечаталась к раскаленной металлической фурнитуре. Дикая боль прошила руку. Зарычав сквозь повязку, я отдернул кисть и продолжил протискиваться боком.

Внезапно Прошка зашелся кашлем.

Это слабое движение подействовала на меня отрезвляюще, адреналин зашкаливал.

— Отличная работа, — просипел я. — Давай. Качай легкие.

Очередной спазм оказался громче предыдущего. Мотивации для рывка к выходу прибавилось стократно.

Спасительный просвет формировался мучительно медленно. Плотная черная взвесь постепенно сменилась грязно-серой дымкой, в которой начали угадываться очертания дверного проема. Организм сбоил: высохшая от невыносимого жара повязка перестала пропускать кислород. Глаза обильно слезились от едкого дыма, вымывая сажу. Чувствительность нервных окончаний упала до нуля.

Критический сбой произошел на самом финише.

Сапог предательски заскользил по залитому чем-то паркету. Опорное колено подломилось, отправляя меня в нокаут, пространство резко накренилось. Успев сгруппироваться для защиты падающего мальчишки, я приготовился к жесткому удару об пол. Наперерез из мглы метнулась мощная тень.

Чужие руки уверенно перехватили мою ношу. Крепкая хватка зафиксировала плечо, не давая рухнуть.

— Сюда его!

Толстой. Вернулся.

Хриплый, рычащий баритон графа лишился малейших следов великосветского лоска. Сцепившие Прошку пальцы разжались сами собой вследствие полнейшего истощения. Граф потащил нас к выходу.

— Жив, — констатировал я, слабо соображая, произнес ли это вслух.

Бесцеремонно сгрузив спасенного на подоспевшего лакея, Федор Иванович рывком вздернул меня на ноги, пресекая попытку сползти по дверному косяку.

Ноги тяжело заскользили по полу. Температура окружающей среды резко упала. Яркое освещение резануло по сетчатке. Токсичное облако осталось позади, продолжая терзать обожженные бронхи.

Дальнейшая эвакуация проходила в полубреду благодаря слаженной работе дворовых. Легкие жадно втягивали спасительный ночной холод. Ресурс тела исчерпался до дна. Моторика отключилась полностью. Последним зафиксированным аудиосигналом стал заливистый кашель Прошки, окончательно снявший напряжение в моем мозгу.

Сознание возвращалось фрагментами.

Сначала ударил холод — холодная брусчатка сильно контрастировала с пережитым пеклом. Следом грудь разорвал тяжелый кашель, гасящий зрение до черных пятен. И только затем получился нормальный вдох.

Над головой полыхал изуродованный фасад. Вырвавшись наружу, пламя жадно жрало оконные рамы и щедро сыпало искрами. Багровый отсвет превращал лица людей в гротескные маски. Народ метался, таскал ведра, кто-то рвался обратно в двери, повисая на руках удерживающих. Вода заливала ступени, лошади у экипажей в панике били копытами. Вся эта картина зафиксировалась фоном, потому что фокус внимания сразу сместился к главному.

Прошка.

Скрученный кафтан заменял мальчишке подушку на расстеленном мокром плаще. Маленький, закопченный до черноты, с закрытыми глазами и сползшей набок повязкой. Мелкое тело сотряс надсадный, глубокий кашель.

Внутренняя пружина распустилась. Жив.

Обожженная ладонь пульсировала дикой болью, словно ее забыли достать из кузнечного горна. Иссушенная слизистая горла требовала немедленно залить внутрь ведро ледяной воды.

Рядом на корточки присел Толстой — обгоревший рукав, подпаленная бровь и слой копоти.

Чуть поодаль уверенно держался на ногах Давыдов. Гусар кашлял, утирал сажу рукавом, материл растерянных слуг и лично направлял воду из ведер на занявшийся нижний карниз. Его потрепанный, абсолютно деятельный вид успокаивал окружающих: выживание обеспечила командная работа, люди вытащили друг друга и продолжали держать оборону.

Элен застыла в нескольких шагах. Если внутри дома я видел на ее лице страх за свою жизнь, то сейчас в ее взгляде остался искренний страх за мою жизнь.

Очередная попытка принять вертикальное положение прервалась жесткой хваткой Толстого за мой локоть.

— Сиди.

— Прошка…

— Да живой он.

— Вижу.

Голос прозвучал как скрежет рашпиля по ржавому металлу.

Особняк полыхал вопреки законам физики. Сначала это мелькнуло в мозгу на уровне инстинктов. Очаг развивался стремительно и масштабно. Упавшая свеча или искра от камина дают, как мне кажется, совершенно иную геометрию распространения.

Огонь вырывался наружу из двух независимых точек на первом этаже, захватывая верхний ярус по сложной траектории. Синхронное возгорание в разных концах здания?

Возле бокового выхода нервничали лакеи. Долетающие обрывки фраз складывались в общую картину. Один твердил об абсолютно пустой кухне — дикость в разгар веселья. Второй оправдывался за наглухо запертую служебную дверь, которую пришлось выбивать с петель.

Заблокированный проход.

Множественные очаги.

И еще один момент, который тоже маячил в сознании. Сквозь вонь горелого дерева настойчиво пробивалась резкая маслянистая нота. Мое обоняние из-за специфики профессии меня не подводило никогда.

Толстой неотрывно изучал тот же сектор.

— Что, тоже чуешь? — спросил он, не глядя на меня.

— Да.

Граф медленно поднялся. Он сделал пару шагов к фасаду и обернулся.

Давыдов заметил движение и подошел ближе.

— Что? — спросил гусар коротко.

Федор Иванович задумался. Наши с графом выводы полностью совпали. Аномальная скорость горения. Идеально расчищенный от свидетелей сектор. Стратегически отрезанный маршрут. И, конечно, время удара.

Толстой ответил просто:

— Это не случайность.

Денис прищурился.

— Уверен?

Граф даже не повернул головы:

— Подожгли.

Санкт-Петербург, июль 1810 г.

Едва наметившийся рассвет окрашивал комнату серым светом. При таком освещении зажженная свеча кажется излишеством, правда обойтись без нее пока невозможно. Для дурных вестей утренний Петербург подходил хуже всего: пугающе тихий, обманчиво чистый, создающий иллюзию полного контроля.

Сперанского подняли с постели в немыслимую рань. Минуя обычные армейские реляции, министерские доклады и спешные пакеты от государя, слуга возник в спальне с совершенно иным известием. Его посетитель явно принадлежал к числу тех, кого ради дневных дел в передней не держат. Сон слетел мгновенно.

Утренние сюрпризы Сперанский терпеть не мог. Внезапность позволительна бездельникам, тогда как государственному мужу пристало получать неприятности в установленный час, изложенными на бумаге. До рассвета же в чужие дома вваливаются исключительно глупцы или вестники беды, зачастую совмещая в себе оба качества.

Спустя несколько минут Сперанский уже вошел в кабинет. Потрескивающие на столе свечи роняли дрожащие от сырости блики, воздух пах воском. Введенный в комнату визитер стоял у двери, сохраняя на лице пустоту, свойственную людям, давно отучившимся примешивать к новостям личное отношение.