Всем им нужно было доказать, что право имеют. Остерману, так в особенности. Головкина я отстранил. Хотел бы оставить старого чиновника при себе, как советника. Все же опыт у него превеликий. Но… нужны относительно молодые волки, голодные до свершений. И держать на высоких должностях людей, пусть заслуженных, но перегоревших, не вариант

И вот с ними я пытался подвести баланс Империи. Свести дебет с кредитом. И терпел сокрушительное фиаско.

— Вы понимаете, что мы слепы? — Я поднялся, опираясь кулаками о стол, и навис над картой России. — Бестужев, читай сводку по Смоленской губернии.

Алексей торопливо развернул лист:

— По ревизским сказкам душ мужского пола числится… убавилось супротив прошлого года на одиннадцать тысяч. В бегах, померли от хворобы, в рекруты взяты… Недоимка по подушной подати — тридцать две доли.

— А по Архангелогородской? — перебил я.

— Та же картина, Ваше Величество. Убыль. Нищета.

— Нищета! — рявкнул я, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы. — Нищета у них! А по отчетам таможни через Архангельск пеньки и воска вывезли в полтора раза больше, чем год назад! Мертвецы эту пеньку вязали⁈ Призраки воск топили⁈

Губернаторы прислали сводки. Он не «плясали» с теми, что были у ведомств от слова «совсем». Но главное, что нельзя было скрыть, хотя отчетливо ясно, что старались — убыль населения. Нищета ли причина, или еще что… Старообрядцы и гонения на них. Но убыль… В казалось, что в процветающей империи становится меньше населения. Где же тогда величие?

Остерман тонко улыбнулся, не размыкая губ.

— Воруют-с, Ваше Величество. И врут. Губернаторам невыгодно показывать живые души — налоги-то в казну отдавать надо. Крестьяне бегут в леса. Купцы занижают вес товара на заставах. Вся Империя — огромное решето.

— Я не могу управлять решетом, Андрей Иванович! — отрезал я, начиная мерить шагами кабинет. — Чтобы строить заводы, флот, армию, мне нужны точные цифры. Сколько у нас людей? Сколько хлеба? Какой доход, а не тот огрызок, что доползает до Петербурга?

Повисла тяжелая тишина. Разве же я не понимал, что губернаторы могут занижать число душ? Могут. К примеру, если в губернии миллион человек, мужских душ полмиллиона, так с них и нужно выдать подушный налог. Семьдесят копеек с младенца или со старика… В итоге триста пятьдесят тысяч рублей. Есть они? И близко нет.

Прямые методы аудита здесь не работали. В моем времени я бы вызвал налоговую, поднял биллинг, транзакции по счетам. А здесь? Пошлешь ревизора — его либо купят, либо утопят в болоте по пьяной лавочке.

— Нам нужны косвенные метрики, не прямые данные для счета, — произнес я, останавливаясь у окна. Заметив непонимающие взгляды, пояснил: — Мы не можем посчитать то, что они прячут. Значит, будем считать то, без чего они не могут обойтись. И то, что спрятать невозможно. Думайте, господа! Включайте мозги.

Посошков крякнул, задумчиво разглаживая окладистую бороду.

— Дозволь слово молвить, государь?

— Говори, Иван Тихонович.

— Вот ты про хлеб гневаться изволил. Мол, старосты утаивают, сколько зерна собрали. Ясное дело, утаивают. Снопы в поле по осени не пересчитаешь, а в амбар чужой не залезешь. Но ведь зерно грызть не будешь. Его в муку молоть надо.

Посошков прищурился, и в его глазах блеснула хитрая крестьянская смекалка:

— Мельницы, государь! Не считай зерно. Считай работу мельниц. Мельник с каждого пуда свой корец берет. Мельницу в карман не спрячешь, она либо на реке стоит, либо ветряк на холме крыльями машет. Прикажи фискалам не амбары считать, а жернова переписать! Зная, сколько мельница в день мелет, мы с погрешностью малой высчитаем, сколько хлеба в уезде реального, а не на бумаге.

— Да! Еще! — Я щелкнул пальцами, указывая на Бестужева. — Алешка, пиши немедленно! Реестр всех мельниц империи. По их мощности вычислим теневой сбор зерна.

Карандаш (я уже ввел их в обиход для черновиков) Бестужева яростно заскрипел по бумаге.

Остерман, до этого сидевший неподвижно, вдруг подался вперед. Идея «косвенного подсчета» явно пришлась по вкусу его изворотливому, аналитическому уму.

— Если Ваше Величество изволит дозволить… Люди бегут, вычеркивают себя из ревизских сказок. Идут в раскольничьи скиты, в Сибирь, на Дон. Как их посчитать?

Канцлер выдержал театральную паузу и тихо, почти вкрадчиво произнес:

— Соль.

— Соль? — нахмурился я.

— Именно, мин герр. Человек может уйти в глухую тайгу и надеть звериные шкуры. Он может не платить подать. Но чтобы выжить зимой, чтобы засолить капусту, рыбу или мясо, ему нужна соль. Без нее — цинга и смерть. А соляные промыслы — Строгановские да казенные — наперечет.

Остерман изящным жестом поправил кружевной манжет, но я опередил его.

— Сравниваем объемы проданной соли в губернии с числом податных душ. Там, где по бумагам мор и убыль, а соли закупают столько же или больше — там, и прячутся «мертвые» и «беглые» души.

Да я бы пересмотрел вовсе систему налогообложения. Подушная подать — это путь к обнищаю людей. И не так легко подсчитать. Смертность, особенно детская, огромная. Родился мальчик, покрестили его, записали — и это в лучшем случае — в приходскую книгу, на него назначена выплата. А он помер… Это же какой уровень бюрократии и чиновничьей исполнительности должен быть, чтобы быстро сориентироваться, вычеркнуть его?

— Дозвольте, Ваше Величество! — Бестужев, захваченный азартом этой интеллектуальной охоты, вскочил с места, забыв о субординации. Глаза его горели. — А ежели Демидовы и прочие заводчики на Урале железо утаивают? Как их проверить? Руду они сами копают, леса у них свои.

— И что ты предлагаешь? — я скрестил руки на груди.

— Баржи! — выпалил секретарь. — Урал не Европа, там дорог нет. Всё железо по весне сплавляют по реке Чусовой на коломенках. Баржу строят на одну навигацию! Не считайте пуды чугуна, государь! Посчитайте вырубленный корабельный лес и количество сколоченных барок. В барку больше восьми тысяч пудов не влезет — утонет. Умножим число барок на их водоизмещение — вот вам и реальная выплавка Демидова!

И почему я не сделал такое вот заседание «ревизионной комиссии» ранее? Все надеялся на то, что цифры ко мне придут достоверные? Не пришли. А тут хотя бы какие-то более-менее полноценные данные.

Я подошел к столу, налил из кувшина в кубок простого кваса и поднял его, как бокал с шампанским.

— Завтра же, — тихо, но так, что слова звенели сталью, произнес я, — мы начнем считать заново. Не по лживым бумажкам. По мельницам. По соли. По баржам на реках. Мы вывернем эту Империю наизнанку, господа. И горе тому, у кого дебет не сойдется с кредитом.

Я отпил кваса, обвел тяжелым взглядом свою команду и, чеканя каждое слово, произнес:

— Итак, господа, что мы имеем сейчас. Отбросим парадные реляции. Оставим их для послов. Бестужев, читай итоговую роспись. Сухими цифрами.

Пожалел бы своих финансистов, да чего-то не хочется. Я днем поспал, так что могу ночью работать. Тем паче, что так меньше думаю о Маше. Опустела кровать с ее отъездом. Нужно переждать этот кризис, смириться с ним.

Алексей Петрович, осунувшийся за эту бессонную ночь, подтянул к себе исписанный лист. Голос его дрогнул, но затем зазвучал ровно и сухо — как стук костяшек на счетах.

— По итогам первой ревизии душ, Ваше Величество, в Империи числится около пятнадцати миллионов человек. Из них податного сословия, обязанных платить подушную подать — шесть миллионов четыреста тысяч душ мужеска пола.

— Запомним эту цифру, — кивнул я. — Что в казне?

— Общий доход государства Российского на нынешний год исчислен в восемь с половиной миллионов рублей, — Бестужев сглотнул. — Из коих подушная подать должна дать более половины — четыре миллиона шестьсот тысяч.

— «Должна дать», — эхом, с ледяной язвительностью отозвался Остерман. Он изящно открыл табакерку.

— А ты, канцлер, не сокрушайся… Ты должен сделать так, чтобы «дала», — жестко сказал я, а после обратился к Бестужеву: — дальше давай.