Глава Тайной канцелярии Ушаков был четвертован. На плаху легли головы нескольких влиятельных людей из клана Долгоруковых. Были публично повешены пятеро высокопоставленных фискалов. На этих деятелей у меня были собраны пухлые папки безупречных документов, неопровержимо доказывающих: эти мерзавцы, вместо того чтобы ловить казнокрадов и пресекать воровство, сами воровали так масштабно и нагло, что казна трещала по швам.

Прощения не было никому.

К слову, молодому Степану Апраксину, который посмел закатить форменную истерику и бился в припадке прямо у эшафота во время казни своего отчима Ушакова, было почти что «вежливо» предложено проследовать в сырые казематы Петропавловской крепости. Чтобы юноша хорошенько остудил свой пыл.

Вчера свежий выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей» вышел с аршинными заголовками. Типографской краской, черным по белому, для всего народа были расписаны точные суммы: сколько золота, серебра и душ было изъято у Долгоруковых, сколько у повешенных фискалов, сколько у прочих казнокрадов. Отдельная статья про Меншикова.

И… в целом получалось, что казна пополнилась семью миллионами рублей. И это еще без тех денег, что лежат у Меншикова в банках Европы.

И могло быть куда как все кровавее, чем сейчас.

Но парадокс власти таков: народ все равно не увидел в моих действиях милости. Толпа видела лишь кровь на снегу. Обыватели не распознали, не поняли, что я мог бы — и по закону имел полное право! — отправить на плаху не десяток, а как минимум сотню высших сановников.

Я сохранил им головы исключительно из-за жесточайшего кадрового голода в России. Кем бы я их заменил? Через кого мне управлять империей? Ну и, конечно, не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что некоторые, как те же недобитые Долгоруковы, успели вовремя и сказочно дорого откупиться, пополнив мой личный фонд.

И пока сани с грохотом неслись к Гатчине, я смотрел в окно на заснеженные поля, прекрасно понимая: страх — отличный фундамент для реформ. Но чтобы построить на нем империю, одного страха мало. Нужна система. И именно за ней мы сейчас ехали на полигон.

Народ, жаждущий зрелищ и чужой крови, конечно же, не заметил бы моей скрытой милости. Никто из простолюдинов не узнал бы, что я позволил жить старому интригану Юсупову. Разумеется, с одним железным условием: он всё-таки выдаст мне тот самый припрятанный миллион полновесных рублей.

Я никому не покажу, что в тот момент немного размягчился, дрогнул под отчаянными слезами его дочери, княжны Евдокии, бросившейся мне в ноги… Нет. Народ, да и всё высшее общество, должны видеть совершенно иную картину: государь, напротив, стал более жестоким, непредсказуемым и беспощадным.

К моему глубочайшему сожалению, именно первобытный, животный страх в гораздо большей степени сдерживает людей от воровства, предательства и глупости, чем хваленый разум, дворянская честь, личное достоинство или даже патриотизм. Хотя по всем законам логики и морали должно быть ровно наоборот. Но мы живем в России, а здесь пока работают только плаха и кнут.

За этими мрачными размышлениями время в пути пролетело незаметно. Вскоре наш санный поезд прибыл к месту назначения.

Не сказать, чтобы этот новый полигон в стороне от Гатчины был хоть как-то капитально оборудован. Прямо посреди заснеженного поля наскоро срубили деревянные времянки и вышки. Ни полосы препятствий, ни расчищенного плаца, ни тренажеров. И все это будет, причем по моему плану, который я уже начертил.

Сейчас только две роты гвардейцев были построены для демонстрации. Я намеренно не стал гонять сюда большие массы войск: сейчас в Преображенском и Семеновском полках и без того происходили серьезные кадровые пертурбации, примерно треть личного состава усиленно готовилась к тяжелой отправке на восток. Да и выбор у меня, по правде говоря, был невелик.

Моя цель сегодня — показать министрам, как воюют и какие зияющие недостатки имеются у наших «элитных» войск. Чтобы каждому в Государственном совете стало кристально ясно: если уж гвардия дает осечки, то в обычных армейских пехотных соединениях ситуация еще более ущербная.

Я понимал, что происходит. Да, военной машине Петра Великого дали по носу турки во время Прутского похода. Но в остальном были сплошные победы. Вот и сейчас только-только закончились победоносные персидские походы. Приняты новые уставы. Эйфория от успехов. И, действительно, даже в сравнении с той армией, которая била шведов под Полтавой, нынешняя русская должна быть еще сильнее. Но… это не исключает необходимости совершенствования и исправления ошибок. Они есть, пусть и заслуги Петра колоссальные.

Признаться, в глубине души теплилась слабая надежда: а вдруг преображенцы сейчас покажут тот самый петровский класс, который убедит меня в обратном, что безупречная армия нынче у России? Ведь я, видит Бог, не давал тайных указаний офицерам разыграть перед Советом спектакль, будто в армии всё плохо.

Напротив, я приказал командирам показать всё лучшее, на что способны преображенцы в полевых условиях. Если уж честно признаться самому себе, я бы с огромным удовольствием отметил отличную выучку войск и признал свою неправоту. Но чудес не бывает.

Спектакль будет заключаться несколько в ином, а не в нагиранном принижении гвардии.

Сани остановились. Сановники, зябко кутаясь в меха, высыпали на скрипучий снег.

— Начинайте! — громко приказал я, махнув рукой в перчатке.

Петербург.

27 февраля 1725 года

Забили барабаны. Две роты Преображенского полка быстро и красиво, печатая шаг, даже не смотря на то, что на снегу, хотя рядом с ними было вытоптано, выстроились в линию по три шеренги. Красавцы! Тут ни дать, ни взять. Но враги вряд ли впечатлятся красивыми усищами. Впрочем… впечатлили, стараются.

Первым испытанием была стрельба на скорость и точность. Как бы основное занятие на поле боя, ибо штыковые атаки все же вторичны по современным взглядам на войну.

Напротив строя, в шестидесяти шагах, были заранее вкопаны соломенные чучела, причем для пущей наглядности их грубо раскрасили под сине-желтые шведские мундиры. Расстояние, с которого чаще всего и происходит обмен выстрелами между противоборствующими сторонами.

Раздалась отрывистая команда офицера. Взлетели фузеи. Гвардейцы направили ружья в сторону чучел и некоторые, пусть не все, отвернулись даже.

— Бах-бах-бах! — оглушительно разрядила ружья первая шеренга.

Над полем повисло густое, едкое облако сизого порохового дыма. Солдаты тут же слаженно опустились на одно колено, выхватывая патроны и начиная лихорадочно перезаряжать оружие.

Точно так же, достаточно слитно, с грозным рыком, и на вид вполне умело произвели свои выстрелы вторая, а затем и третья шеренги. А вот после этого началась та самая серьезная заминка, ради которой мы сюда и приехали.

Когда рассеялся дым от третьего залпа, стало очевидно: первый ряд еще не успел перезарядиться. Солдаты суетились, лязгали шомполами, кто-то ронял патроны замерзшими пальцами, у кого-то заело замок.

И нет, гвардейцы не разучились стрелять. Просто здесь крылась единственная, коварная особенность сегодняшнего учения, о которой распорядился лично я. Ружья этим двум ротам выдали из арсенала непосредственно сегодня утром. Случайные фузеи. А не их личные, пристрелянные, смазанные и вылизанные мушкеты, которые за годы службы уже стали для каждого солдата словно членами семьи. Я хотел посмотреть, как солдат справится с казенным, незнакомым оружием, к которому не привыкла рука. Оказалось — скверно. Задержка была катастрофической.

Я повернулся к свите, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

— Не находите ли, господа, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнес я, — что этот полк, пусть он здесь представлен и только двумя ротами, был бы попросту сметен наступающим неприятелем, пока происходит эта ваша неспешная перезарядка?

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь лязганьем шомполов из строя.