— Конечно же, я отдельно выделю Министерство сельского хозяйства, — мой голос вновь нарушил тишину, заставив пламя свечей в массивных шандалах тревожно дрогнуть.

Я видел, как недоуменно переглянулись некоторые сановники. Для них земля — это просто данность, бесконечные пашни, на которых копошатся миллионы крепостных рабов, исправно поставляя хлеб и оброк. Но я-то знал цену этому хлебу. У этого нового ведомства будет колоссальное количество вопросов и задач.

Низкая урожайность, допотопные сохи, полное отсутствие селекции. Все это нужно исправлять. Впереди внедрение новых культур вроде того же картофеля, который нужно будет внедрять не уговорами, а палками. Решить этот тысячелетний земельный узел сможет только профильное, мощное ведомство. Причем во главе я поставлю не изнеженного аристократа, а руководителя волевого, принципиального и жестокого, способного вышибать дурь из помещиков и старост.

— Также хочу отдельно выделить Министерство экономики и развития, — произнес я, наблюдая, как Бестужев быстро и бесшумно делает пометки на полях своего листа.

Название для их слуха звучало дико, но суть была ясна. Это будет ведомство, которое пойдет по стопам идей старика Ивана Посошкова с его «Книгой о скудости и богатстве». Мне нужно было общее, системное понимание того, куда вообще движется наша экономика. Именно в этом министерстве будет зашит, расширен и усилен весь тот куцый, бесполезный функционал, который сейчас бездарно гниет в недрах неповоротливой Коммерц-коллегии. Мне нужны не пошлинные сборы ради сборов, мне нужно развитие рынков и мануфактур.

— Так что, господа, — я облокотился на стол и сцепил пальцы в замок, — пока что работаем по-старому. Но такоже начинаем прорабатывать новое устройство. Зарубите себе на носу: все, кого я соизволю назначить министрами, должны будут предоставить мне не челобитные о милости, а список задач и свое видение работы вверенного им министерства. И горе тому, чей прожект окажется пустой отпиской. Нужно видеть, как устройство будет через пять годов.

Моя масштабная аудиторская проверка, которую я недавно запустил, словно щуку в застоявшийся пруд, уже приносила первые, чудовищные плоды. Я не сомневался, что она затянется надолго, но даже первые сводки показали катастрофическую картину: строить какие-либо стратегические планы в нынешней России было попросту невозможно.

Здесь не было никакого видения будущего. Государственная машина жила одним днем. Никто, от мелкого подьячего до канцлера, не мог просчитать, как одно принятое сегодня решение отразится на казне, армии или торговле даже в среднесрочной перспективе — года через три. Налоги собирались вслепую, рекруты набирались хаотично, деньги тратились по мере поступления дыр в бюджете.

Именно этот управленческий хаос и стал для меня главной первопричиной того, чтобы полностью перекроить устройство Российской империи. Изменить его до основания. Наделить конкретным функционалом и, главное, железной личной ответственностью конкретных людей. Я должен был выстроить инструмент, чтобы иметь возможность — пусть не прямо сейчас, пусть через год или два, когда осядет пыль, — но начать принимать трехлетние или даже пятилетние стратегические планы развития!

Без подобного горизонта планирования, я считал, развиваться попросту невозможно. Это закон природы. Когда бегун на гаревой дорожке стартует, он всегда точно знает, где находится финишная черта и что его там ждет.

Так устроено любое успешное дело. Если ты начинаешь что-то строить — мануфактуру, флот или империю, — у тебя должна быть предельно понятная, оцифрованная и четкая цель: к чему именно ты хочешь прийти. Иначе ты просто бежишь в темноте по кругу, спотыкаясь о собственные ошибки.

Я обвел взглядом Государственный совет.

Как таковых прений или жарких споров не получилось. Вельможи были слишком оглушены масштабом надвигающейся на них бюрократической махины. Для начала эти люди должны были переварить и осознать сам факт своего нового положения. Они должны были привыкнуть к мысли, что отныне они имеют законное право советовать царю не поодиночке, не интригуя в темных коридорах Зимнего, и не в те интимные утренние часы, когда я, зевая, натягиваю порты да ботфорты.

Нет. Отныне они — система. Высший орган власти. И общаться со мной они будут не при помощи подобострастного лепета и нашептываний на ухо, а при помощи железобетонных цифр, аналитики и государственных документов.

Дав им минуту на осмысление, я сухо кашлянул, разрубая повисшую в зале тишину.

— А теперь, господа, отложите дела гражданские. Поговорим о военных преобразованиях.

Вот это должно стать серьезным камнем преткновения. Ибо реформа сложна и затрагивает многие столпы нынешней России, даже крепостничество.

От автора:

Альтернативная история. Привычная реальность дает трещину, и Вере предстоит отправится в колледж для одаренных, чтобы раскрыть тайны прошлого и настоящего https://author.today/reader/585691(https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fauthor.today%2Freader%2F585691&utf=1)

Петербург.

27 февраля 1725 года

Я нарочито сделал долгую, тяжелую паузу. Тишина в зале сгустилась настолько, что казалось, ее можно резать ножом. Все ждали продолжения заседания, моих слов. Но спешка, как известно, нужна только при ловле блох. Кстати… вшивые среди собравшихся есть?

Мысленно тряхнув головой, я внимательно сканировал лица присутствующих. Взял кубок с гранатовым соком, даже такой удалось найти, с персидских земель привезли гранаты, отпил. Кисло… и даже для меня не вкусно. Но ведь настолько полезно, что пью. Здоровье — оно стало для меня навязчивой идеей.

Пил, но исподлобья наблюдал за реакцией людей. И предсказуемо более других хмурил кустистые брови князь Михаил Михайлович Голицын. Так уж исторически сложилось, что именно он за этим столом в наибольшей степени чувствовал себя ответственным за армию и ее традиции. И я прекрасно понимал, что для некоторых людей здесь сама суть грядущей военной реформы будет сродни удару под дых. Фельдмаршал Голицын — возглавит эту группу недовольных. Если такие будут, и если мне не удастся спектакль, что я приготовил для своих чинуш.

Но не все являли эмоцию. Взять, к примеру, Христофора Антоновича Миниха. Он сидел со спокойным, почти равнодушным лицом инженера-прагматика. Миних даже не заострял внимания на самом радикальном пункте моего плана: на том, что отныне солдаты станут своего рода вольноотпущенниками.

Что они начнут получать живые деньги из казны для обустройства своего быта, а по выслуге лет — и собственную землю, превращаясь в полноценное сословие однодворцев. Для Миниха, у которого за душой было лишь небольшое поместье — так, словно бы дача с малым числом прислуги, — проблема крепостничества не сидела внутри, не въелась в кровь и кости. Для него армия была механизмом вне сословий. Наверное… или же этот человек сам по себе такой, что не понять, что на душе и сердце.

У Голицына же, плоть от плоти старой аристократии, всё было с точностью до наоборот. Он не мог спокойно взирать, как наносится удар под дых крепостничеству. Хотя я бы сказал, что это сильный, но всего лишь щелбан. Но лиха беда началом. И щелбанами забьем до смерти этого зверя, если они будут сыпаться со всех сторон.

Но не только вопрос «отпускником» мог вызывать недовольство. Я был абсолютно уверен: еще одним болезненным ударом для генералитета станет не смена формы, не безжалостная муштра и даже не суровое обязательство проводить обучение личного состава строго по обновленным регламентам. Нет. Самым неприятным, выворачивающим наизнанку моментом окажется категорический запрет на использование солдат в качестве бесплатной рабочей силы.

За привлечение нижних чинов на строительство неведомственных, личных генеральских объектов, на уборку частных угодий и прочие барские нужды теперь будет караться крайне строго. Вплоть до разжалования и каторги.