Я буравил Карла взглядом, ожидая, когда он, наконец, поднимет глаза и примет реальность такой, какая она есть.

Я отвечал Анне, произнося слова размеренно и твердо, но при этом мой взгляд поверх её головы всё чаще обращался к наследнику российского престола. Пётр Алексеевич — мой полный тёзка и внук — стоял поодаль.

По его напряженному, по-мальчишески угловатому лицу было видно, что он явно не до конца понимает, что вообще сейчас происходит, что это за высокую дипломатическую игру ведет его властный дед. Мальчишка прислушивался, хмурил светлые брови, но вскоре его внимание предсказуемо рассеялось. Он отвлекся, завороженно уставившись в центр залы, где с каким-то диким, языческим восторгом начала выплясывать «русскую» моя младшая — Елизавета.

С Лизкой определенно нужно было что-то срочно делать. Скорее бы уже этот прославленный гуляка и вояка Мориц Саксонский отписался, а еще лучше — взял бы да приехал в Россию. Выдал бы я эту неугомонную егозу замуж, сбагрил бы с рук — глядишь, перестала бы она творить во дворце всякие непотребства и смущать умы. Может, тогда и этот масленый, тяжелый, откровенно похотливый взгляд подростка и по совместительству наследника российского престола перестал бы с такой жадностью пожирать собственную же родную тётку.

Глядя на то, как внук не отрывает глаз от кружащейся в танце Елизаветы, я поймал себя на неожиданной мысли: а ведь интересно, как в той, настоящей исторической реальности, где Елизавета после прихода к власти малолетнего Петра II оказалась абсолютно бесправной, сложились их подлинные отношения? У историков моего времени на этот счет гуляли самые разные, порой весьма фривольные мнения…

Впрочем, не о том я сейчас думаю. Время не ждет.

Уже через пятнадцать минут исторический документ между Герцогством Голштиния и Россией был подписан. Мы просто оставили шумную бальную залу за спиной и вышли в соседнюю, погруженную в деловой полумрак угловую комнату. Здесь всё уже было готово. За длинным столом, освещенным канделябрами, сидели мои лучшие писари, возглавляемые невозмутимым Алексеем Петровичем Бестужевым. Тишину нарушал лишь торопливый скрип гусиных перьев.

Договор переписывали сразу в пяти экземплярах. Чтобы уж точно не потерять ни одной запятой. Чтобы один надежно схоронить в моем личном кабинете, другой — в государственном архиве, третий — торжественно зачитать Сенату. Это был важнейший документ о союзе, дружбе, а по сути — об абсолютном вассалитете герцогства Голштинского по отношению к России.

Завершив подписание последнего листа, герцог Карл Фридрих медленно, словно нехотя, отложил перо. Капля чернил сорвалась с кончика и кляксой упала на дубовый стол.

— Вы поработили мою родину, — вдруг произнес он. Голос его дрожал, но в нем зазвенели нотки отчаяния. — И я не удивлюсь, Ваше Величество, что то самое покушение на вас — не полностью дело рук моего глупого первого министра. Вы мастерски разыграли этот спектакль, вынуждая меня…

Он осекся, шумно втянув воздух. Подчинившись неизбежному, он вдруг вздернул свой горделивый подбородок, тщетно пытаясь сохранить лицо. Это являло собой жалкое зрелище: его запоздалая гордыня и попытка продемонстрировать собственное достоинство выглядели совершенно несвоевременно, ибо чернила на документах уже сохли. Птичка была в клетке.

— Только на бумаге, мой милый друг, только на бумаге, — мягко, с почти отеческой снисходительностью улыбнулся я, глядя в его полные обиды глаза. — Но если у нас с вами всё сложится так, как задумано, то будьте уверены: ваше герцогство еще будет вспоминать день подписания этого договора как свой главный национальный праздник.

Я не стал утруждать себя объяснениями. Не стал втолковывать этому инфантильному юноше, что мне политически даже невыгодно всерьез притеснять государство, которое, по сути, только что добровольно подписало акт об отказе от собственного суверенитета в мою пользу.

Зачем? Если вся Европа увидит, что Россия жестоко притесняет своих ближайших союзников, пусть даже вассалов, то разве это не вызовет лишь усиление панического сопротивления русскому влиянию?

А мне нужно было ворваться туда, в самое сердце дряхлеющей Священной Римской империи, тихим сапом. На цыпочках. С елейной, приторной донельзя улыбкой дипломата на устах. Чтобы все эти курфюрсты, бароны и короли обманулись, чтобы они наивно подумали, что в их европейскую клетку зашел не голодный русский медведь, а покорный агнец.

Уже потом, когда капканы захлопнутся, можно будет сбросить овечью шкуру и показать свои истинные намерения и стальные клыки. Впрочем, они у меня не настолько уж и кровожадные — исключительно прагматичные.

Но главное было сделано сегодня, в этой полутемной комнате. Подписание этого договора, делегирование мне герцогских полномочий означало, что теперь я имею абсолютно законное право принимать прямое участие в выборе императора Священной Римской империи. По сути, через Голштинию и Мекленбург-Готторп я с черного хода врывался в самую гущу внутренней немецкой политики.

Да, возможно, мой голос как курфюрста вряд ли математически повлияет на хоть какой-то реальный итог голосования за германского императора. Тем более, что сами эти выборы давно стали чем-то сугубо обрядовым, красивым анахронизмом, нежели действительно работающим механизмом европейской демократии. Но главное в другом: теперь я легально, изнутри, могу влиять на внешнюю политику австрийского двора.

А это мне было жизненно необходимо. Я чувствовал, как неумолимо вращаются шестеренки истории. Грядут большие перемены. И великие войны. И Россия встретит их во всеоружии.

От автора:

Калифорния 80-х, гетто и магия ретро-игр. Тыжпрограммист создаст новую игровую индустрию и купит Гугл по цене пиццы https://author.today/reader/538906

Петербург.

9 февраля 1725 года

Между тем императорский приём продолжался своим чередом, неумолимо скатываясь в привычное русло. Выйдя из тишины кабинета обратно в сверкающую тысячами свечей залу, я сразу же отметил: появились уже и те, кто откровенно напился. И это вопреки, если не прямому жесткому запрету, то весьма прозрачному доведению до всеобщего сведения, что в подобном скотском виде я бы не хотел видеть своих подданных.

Но дурная привычка, укоренившаяся со времен старых, безумных ассамблей, которые когда-то с размахом проводил Пётр Великий, вряд ли выветрится из этих напудренных голов сразу же. Да и все недавние нервные события, которые были связаны с моей внезапной болезнью, а многие считали, что и со смертью, придворным, наверное, нужно было как-то срочно затушить, залить алкоголем.

Я хмуро скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам, по расплесканному на наборном паркете вину. Осуждаю я подобное «лекарство». Сильно осуждаю. Но в одночасье навязать всему этому разношерстному русскому высшему обществу здоровый образ жизни и заставить отказаться от алкоголя и табака — затея невозможная. Попытайся я сделать это прямо сейчас, силой — это может вызвать такую серьезную, глухую реакцию отторжения, что мало не покажется.

Впрочем, каждый ведь сам кузнец своего счастья и лично ответственен за собственное здоровье. Умирать от цирроза печени и подагры — их право. Единственное непреложное правило, которое я для себя вывел: ближайшие ко мне люди, та самая команда управленцев, которую я сейчас по крупицам продолжаю выстраивать — вот им я буду настоятельно рекомендовать вести себя иначе. Вплоть до увольнения с волчьим билетом. Мне нужно, чтобы их образ жизни был порядочным, чтобы они прожили дольше и сохраняли кристальную ясность ума, а не страдали по утрам от похмелья, когда нужно решать судьбы Империи.

Я разгладил камзол и нацепил на лицо маску радушного хозяина.

— Что? Уже стали раздавать еду? — громко, с не наигранной радостью и даже каким-то ребяческим азартом поинтересовался я, вклиниваясь в толпу придворных.