Ухоженный, облаченный в безупречно скроенный камзол, он олицетворял собой изворотливый бюрократический ум государства. Однако, если говорить откровенно, и сам император, и канцлер прекрасно понимали истинную расстановку сил в этой комнате. Сколь бы ни был высок статус Синцендорфа, сколь бы ни были витиеваты его дипломатические отчеты, одно короткое, рубленое слово принца Евгения весило для Империи куда больше, чем мнение любого, даже самого главного сановника.
Праздник за дверями набирал силу, а в кабинете повисла тяжелая тишина. Игра началась.
— Что скажете? — голос Карла VI, глухой и чуть гортанный из-за тяжелой челюсти, разорвал гнетущую тишину кабинета.
Оба его приближенных только что закончили чтение. В руках у каждого находился свой экземпляр донесения с сургучными печатями — срочная депеша от австрийского посла в Российской империи, Николаса фон Хохольцера.
Первым тишину нарушил канцлер. Филипп Людвиг фон Синцендорф аккуратно, кончиками пальцев в белоснежных кружевных манжетах, положил исписанные листы на край полированного стола.
— Прошло слишком мало времени с момента выздоровления русского царя, Ваше Императорское Величество, — вкрадчиво, выверяя каждое слово, произнес Синцендорф. — Судить о том, что Россия вновь погружается в эпоху кровавых перемен, я бы не спешил. Посол полагает, что мы в ближайшее время увидим у кормила Российской империи совершенно незнакомые лица или чиновников, бывших еще вчера малозначительными пешками. И что это могут быть молодые волки, еще не насытившие брюхо, отчего стоить будут дорого.
— А то прежняя элита была дешевой? Сто пятьдесят тысяч таллеров уходило только на подкуп русских элит, — возмутился император.
А Евгений Савойский расширил глаза и с подозрением посмотрел на канцлера. Да за такие неджищи можно три дивизии год хорошо содержать, да и с учениями.
— Я могу отчитаться за каждый талер. Но с вашего дозволения продолжу… так вот, зная непредсказуемый нрав Петра… Я бы не делал таких скоропалительных выводов, что в России все изменится и придут новые лица. Старые еще не казнены. Русская душа — потемки, а двор их — клубок ядовитых змей, где победитель меняется каждый час. — Но я не специалист по русской душе. У вас, ваше величество есть такой специалист, но не я.
Евгений Савойский промолчал. Он даже не шелохнулся в своем кресле, продолжая задумчиво смотреть на строки депеши. А ведь канцлер не намекал, почти прямо говорил о Евгении.
Прославленный полководец давно взял себе за непреложное правило: на поле боя принимать решения молниеносно, повинуясь инстинкту, а вот в политике — никогда не торопиться. Он на собственном опыте познал горькую истину: выжить под картечью на редутах порой гораздо легче, чем уцелеть на скользком паркете политической арены, где улыбающийся друг опаснее вражеского кирасира.
— А что посол говорит о старых ранах Петра, в отношении нас? — наконец подал голос принц Евгений. Он поднял взгляд — холодный, цепкий, пронизывающий насквозь. — Насколько еще велика обида русского монарха на то, что мы некогда имели неосторожность приютить в наших землях его беглого сына? Все еще видит в нас виновников смерти своего наследника?
Синцендорфу пришлось ответить. И сделал он это крайне нехотя, едва заметно скривив губы.
— Об этой обиде русский царь давно не высказывался, — процедил канцлер, стараясь сохранить равнодушный тон. — Более того, по этому мрачному делу наметились любопытные подвижки. Как пишет фон Хохольцер, царь Петр в узком кругу прямо обвинил в убийстве своего сына главу Тайной канцелярии Андрея Ушакова. Гнев монарха теперь направлен внутрь своей страны, а не на Вену.
Внутри Синцендорфа всё клокотало. Как же его раздражала эта ситуация! Принц Евгений всего пару месяцев назад вернулся из австрийских Нидерландов, но вел себя так, словно и не покидал венского двора ни на день. Едва переступив порог дворца, Савойский мгновенно, без малейших усилий, занял доминирующую позицию.
Он снова играл первую скрипку в этом государственном оркестре, и, что самое унизительное, дирижером этого оркестра выступал сам император Карл! А ведь император должен быть слушателем, дирижировать — роль канцлера.
Но для Синцендорфа долг перед Империей всегда стоял выше личного ущемленного самолюбия. Поэтому, сцепив зубы и призвав на помощь всю свою дипломатическую выдержку, Филипп Людвиг методично отвечал на вопросы полководца, ни единым мускулом лица не выдавая своей неприязни.
Евгений Савойский, проигнорировав скрытое раздражение канцлера, чуть подался вперед и обратился напрямую к монарху:
— Ваше Императорское Величество… — голос принца звучал твердо, как удары полкового барабана. — Опираясь на эти донесения, я думаю, нас ждет очередной, небывалый виток исключительной активности Российской империи на международной политической арене. Выздоровевший медведь вылез из берлоги и очень голоден. Да он уже пожирает слабых зверюшек.
— Так хоть ответьте мне, господа, хорошо это для нас или плохо⁈ — раздраженно воскликнул Карл VI, хлопнув пухлой ладонью по подлокотнику.
Его выпуклые глаза гневно блеснули. Император не терпел неопределенности; ему нужны были прямые ответы, чтобы принять решение, достойное Габсбургов. А не вот это все… Спектакли он смотрит в театре.
А вот на этот прямой вопрос мнения двух главных сановников Империи разошлись диаметрально. Атмосфера в кабинете мгновенно накалилась.
Канцлер Синцендорф был твердо убежден: сейчас Австрии необходимо затаиться. Сконцентрировать все ресурсы на внутренней политике, на укреплении экономики. Если и нужно где-то проявить твердость, то исключительно дипломатическим путем. Главное — ни при каких обстоятельствах не ввергнуть Империю в новую, истощающую казну череду войн.
У канцлера были на то веские причины. На его столе в канцелярии лежали уже не первые ноты протеста, больше похожие на неприкрытые угрозы, от послов Англии и Голландии. В этих посланиях две ведущие морские державы недвусмысленно предупреждали: Австрия влезла в игру, где ее никто не ждет. Влезла на чужую территорию — в Мировой океан, и если она не отступит, то непременно проиграет, раздавленная превосходящими флотами.
Синцендорф внутренне сжался, готовясь к тяжелой пикировке. Сейчас ему предстояло скрестить клинки с Савойским именно по этому вопросу. Ведь принц Евгений только что прибыл как раз из того самого региона — из австрийских Нидерландов, — где габсбургские наместники развели невероятно бурную, агрессивную деятельность, вызвавшую ярость в Лондоне и Амстердаме.
Принц Евгений же был горячим сторонником новой стратегии. Австрия, уставшая быть исключительно сухопутным исполином, решила пойти по пути англичан и голландцев, бросив им вызов на их же поле.
Карл VI учредил свою собственную Восточную Торговую империю — Остендскую компанию. Базируясь в портах австрийских Нидерландов, фламандские капитаны под габсбургским флагом начали невероятно агрессивную экспансию в Индию и Китай.
Да, пока это не переросло в пушечные залпы линейных кораблей на море. Пока это была лишь торговая деятельность. Но они отбирали у британцев и голландцев самое святое — золото и рынки сбыта. И пороховой погреб этой грядущей войны мог полыхнуть от любой искры, будь то интриги выздоровевшего русского царя или упрямство одного блистательного австрийского полководца.
В Европу, не только усилиями английской и голландской компаниям, не беря в расчет других малых игроков, уже широкой, полноводной рекой текли невиданные богатства Востока.
Трюмы фламандских кораблей изрыгали на европейские причалы терпкий индийский чай, дурманящие пряности с далеких островов, тяжелые, переливающиеся на свету шелка и тончайший, почти прозрачный китайский фарфор.
За монополию на эти поставки — за право единолично диктовать цены на этот опиум для аристократии — голландцы и англичане были готовы вцепиться друг другу в глотки. Да что там готовы — они уже с упоением рвали друг друга на части в морских баталиях, топя чужие галеоны в океанских пучинах.
