– Ничего не понятно, – заявил он с совершенно счастливым видом. – Надо высушить. Сьюзан, принесите-ка мне парочку кофейных фильтров. И остатки картины, раз уж вы все равно идете в ту сторону. Сонни, а вы дайте-ка сюда ключ…
Дропс направил лупу на геральдическую лилию и прищурился. Потом промурлыкал несколько нот и переписал надпись с ключа себе в ежедневник. Сьюзан вернулась, неся в руках фильтры и обломки. С них уже не капало, но кофе успел впитаться в дерево и теперь наполнил кабинет резким и не очень приятным запахом. Дропс аккуратно расправил страницу и зажал ее между фильтрами, придавив старинным пресс-папье.
– Это должно помочь, – сказал он. – Дадим ему денек полежать. А вы пока займитесь ключом.
– Я думаю, стоит заняться еще и картиной, – сказала Сьюзан. – Ключ был внутри, вряд ли его мог положить туда кто-то, кроме художника.
Она не успела договорить, как поняла, что попалась в ловушку. Дропс уселся за стол и принялся разбирать бумаги.
– Сделайте это, Сьюзан, – бросил он, не поднимая головы.
Сонни засмеялся.
– Простите, я, возможно, не должен задавать этот вопрос, но он, признаться, не дает мне покоя. – Стивен Си откинулся в кресле, аккуратно удерживая в ладони хрупкую фарфоровую чашку и блюдце.
– Почему лорд Диглби оставил замок и титул моему внуку, а не мне, хотя я по идее первый наследник? – Гас Бушби хмыкнул.
Он сидел напротив режиссера. Его чашка стояла на столе, и он к ней даже не притронулся. Возможно, потому, что ее тонкие стенки казались слишком нежными для грубых натруженных рук старика.
– Все просто, – сказал садовник. – Он слишком хорошо меня знал. Мы, знаете, росли и взрослели вместе, а потом вместе старели. Ничто не сближает людей так, как общее детство и общая старость. В промежутке люди обычно расходятся, но это и не важно, потому что самое настоящее время жизни – это начало и конец. В начале на тебя еще ничего не налипло, а потом – уже отвалилось, если вы понимаете, о чем я.
– Думаю, что да, – протянул режиссер. – Вы о том, что называют социальными нормами и ожиданиями.
– Наверно, – сказал Бушби, который в жизни бы так не выразился. – Что я хочу сказать? Мы с Джеймсом были друзьями. И он знал, кто я такой. Гас Бушби, садовник с головы до пят. Никакой не лорд. А вот Джо – Джо подходит. Не думаю, что он когда-либо захочет стать садовником. Не то это дело для современного мальчишки. Пусть будет лордом. Почему бы и нет?
– Деда!
Джо влетел в библиотеку с горящими глазами. Его колени, руки и даже нос были измазаны в земле.
– Деда, у меня такое получилось! Эймос… – Тут его взгляд уткнулся в мистера Си. – Ой. Простите. Я, кажется, про вас забыл.
Режиссер посмотрел на него поверх чашки и ответил совершенно серьезно:
– Не беспокойтесь. Я знаю, как это бывает, когда слишком много дел. Сам забываю о встречах и, если бы не моя помощница, пропустил бы все до единой.
– Ага. – Джо кивнул. – Сейчас приду.
Он ненадолго исчез и вернулся уже чисто умытым. На штанах остались мокрые попытки отчистить грязь. Джо плюхнулся на кушетку, и Стеттон поставил перед ним большую чашку с какао.
– Спасибо, Джон! – сказал мальчик и повернулся к режиссеру: – Так чем я могу быть вам полезен?
Гас Бушби отвернулся, чтобы спрятать улыбку. Как только Джо узнал, что получил титул и замок, он отправился в библиотеку и потребовал все, что у них было о лордах и о том, как ими быть. Мудрая миссис Найджел прежде всего вручила ребенку книгу по этикету. В следующие несколько дней жизнь в маленьком домике садовника стала гораздо сложнее и запутаннее. Оказалось, что Гас и Сьюзан не так сидят, не тем едят и не в том порядке встают из-за стола. Разговаривают за столом они тоже неправильно, как, впрочем, и вне стола. Взрослые сперва подыгрывали и поддерживали интерес ребенка, но вскоре Гас взбунтовался. Было решено, что дома они говорят и едят так, как привыкли и как им удобно, а лордами и леди становятся только с посторонними людьми. Джо вздохнул, но принял новые правила. Через минуту он уже лежал на диване с упаковкой печенья и новой книгой и совсем не благородно причмокивал.
– Ну, ваша мама уже дала свое согласие на использование вашего замка, но я бы хотел получить его еще и непосредственно от вас. Это нужно для моих юристов. – Мистер Си замолчал и вопросительно посмотрел на мальчика.
Тот кивнул:
– Ясно. Вы хотите, чтобы все было по-честному.
– Точно. Для этого мне нужно рассказать, что именно мы собираемся делать.
Лицо Джо засияло, он подался вперед.
– А про что будет фильм?
Стивен Си поставил чашку на стол и махнул рукой.
– Фэнтези. Или, скорее, сказка. Немного про любовь, но больше про призраков, древние проклятья и страшные тайны. – Он тонко улыбнулся. – Про все то, чего не бывает в реальной жизни.
Дед и внук переглянулись.
– Да уж, – тихо отозвался Гас.
В камине уютно потрескивали поленья. Оранжевые язычки пламени танцевали на них свой древний танец, и медленное тепло разливалось по гостиной дома Михлича. За зиму она стала другой. Дело было не в обстановке, вернее, не только в ней: Виктор обнаружил, что лучше всего ему работается на полу перед камином, и вместо одеяла, которое он расстилал там в первые дни после приезда, добавил большой мягкий ковер. Лишние стулья он убрал на чердак. Кроме этого внешне ничего не изменилось, но поменялось само ощущение. Едва войдя сюда, тетушка Белла поняла, что дом, кто бы ни значился официальным владельцем, отныне полностью принадлежит Виктору. Слишком большой и громоздкий для одного жильца, он будто бы уменьшился до размеров тех комнат, где ее племянник проводил больше времени. Стены запомнили его голос, лестница привыкла к его походке, а кухня впитала запахи его попыток приготовить что-то приличное. Дом проснулся после долгой спячки и, похоже, был очень доволен. А еще здесь больше не было привидений. Последний факт тетушку крайне огорчил.
– Нет, я, конечно, очень рада за тех, кто обрел покой, – говорила она, сидя на ковре у камина. – В моем возрасте начинаешь понимать и ценить такие вещи, как безмятежность и уединение. Но после того, как ты мне о них рассказал, я очень надеялась их застать. Мы бы могли поговорить о смерти.
Виктор поставил на ковер поднос с чаем и шарлоткой и сел рядом. Он усмехнулся:
– Вряд ли Михлич стал бы об этом говорить. Его больше интересовала современная литература и индийские сериалы.
– Серьезно? Индийские?
– Ну, каждый имеет право на свои странные удовольствия. А почему ты хотела поговорить с ними о смерти? На тебя это не похоже.
Тетушка задумчиво вытянула к огню ноги в длинных шерстяных носках и пошевелила ступнями. Виктор ждал.
– Я стала чувствовать себя старой. Старой и бесконечно одинокой. Хотелось бы знать, что там дальше.
Виктор воззрился на нее в изумлении. Тетушка Белла всегда была для него воплощением оптимизма и жизнелюбия. Ее искрящийся смех и доброе остроумие были тем самым спасательным кругом, который не давал ему утонуть сперва в подростковой депрессии, а потом и в кризисах среднего возраста. Она всегда была рядом, даже когда оказывалась за тысячи километров, готовая выслушать, поддержать и, если нужно, дать метафорический подзатыльник. То, что она только что произнесла, никак не могло быть сказано в привычном Виктору мире. Тетушка Белла заметила это и улыбнулась:
– Странно слышать такое от меня, да? Я ведь всегда в движении, среди людей, в поисках приключений. Но, знаешь, в свою последнюю поездку я вдруг поняла, что больше этого не хочу. Все эти люди, которые встречаются мне на пути и считают меня очаровательной, они ведь на самом деле совсем меня не знают. А тех, кто действительно знает и понимает хоть что-то про меня настоящую, осталось очень мало. И с ними так редко можно поговорить. Я имею в виду, действительно поговорить, а не просто узнать, как дела и здоровы ли внуки. Боже, я так часто слышу про внуков и ревматизм, что мне кажется, что люди моего возраста просто не говорят ни о чем другом! Иногда мне хочется кричать от этого. Хочется взять их за плечи и трясти, чтобы напомнить, что в мире есть что-то еще, напомнить, как мы обсуждали театр, музыку, говорили смешные глупости, организовывали благотворительные вечера и концерты… А потом я понимаю, что в их мире этого больше нет. Им это больше не интересно. И мне становится ужасно одиноко.
