© Эпштейн Д. Ю., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Молодая женщина наклонилась над спящим младенцем: в руке у нее тонкая свеча, единственный источник света в помещении. Его едва хватает, чтобы осветить лицо мальчика и то, на чем он лежит. Это старинная церковная скамья, только намного меньше тех, что стоят в больших церквях. На полированном дереве переливаются блики, и кажется, что это не от свечи, а от лица младенца. У него нет ни одеяла, ни подушки, он укрыт цветастой шалью. Такие же цветы вышиты на платье его матери, той его части, что можно разглядеть при свете. Женщина вздыхает. Она отворачивается от ребенка и поднимает свечу выше. Делает несколько шагов – хрупкий светлячок в царстве тьмы – и оказывается перед дверью. Некоторое время она просто стоит, прислушиваясь, но вокруг настолько тихо, что кажется, что звуки просто никогда не существовали.

Женщина снова вздыхает и возвращается к скамье. Ложится рядом, обхватывает ребенка руками и закрывает глаза.

Женщина уверена, что скоро все это закончится. И закончится хорошо. Разве может быть по-другому?

Два звука раздались одновременно, оглушающе громкие в темном пустом лесу. Первый был человеческим криком, второй – визгом тормозов, таким отчаянным, будто машина тоже кричала от ужаса. Потом, почти сразу, был удар. Что-то большое перелетело через автомобиль и упало на дорогу.

Хлопнула дверь, и кто-то прошептал:

– Боже мой. Что же теперь делать?..

Весна. Когда люди произносят это слово, они имеют в виду нежные первоцветы, ласковое солнце и молодую зеленую траву, мягкую, как ковер в детской. Они слышат пение вернувшихся птиц и чувствуют запахи только распустившейся листвы.

Конечно, если эти люди не живут в Мидлшире. Здесь, говоря о весне, имеют в виду зонтики, высокие сапоги и средства от насморка. Зимние шубы и пуховики исчезают с витрин магазинов и сменяются рыбацкими ветровками, которые носят даже те, кто ненавидит рыбалку. Но сырость и влажность проникают сквозь любые барьеры, оставляя ощущение мороси на костях. Мидлширские старики, говоря об артрите, различают две его разновидности: осеннюю и весеннюю, и ни один медицинский трактат не убедит их в том, что таких не существует.

Если коротко, то мидлширская весна – это не что иное, как вывернутая наизнанку осень. Цветы, трава, птички? Ну, разумеется, только сперва наденьте свитер.

А еще будьте осторожны на дорогах. Особенно на лесных. Особенно после заката. Потому что мидлширский дождь и мидлширская слякоть превращают вождение в тонкое искусство, и если вы им не владеете, лучше оставайтесь дома. Иначе…

Деревушка просыпалась. Утро медленно растекалось по домам, сопровождаемое звоном будильников, запахом кофе и тем особым теплом, которое ощущаешь в постели прямо перед тем, как нужно откинуть одеяло. Огастес Бушби, потомственный садовник, шел по сонному весеннему саду, зорко оглядывая свои владения. Над садом высилась черная громада старинного замка, которая, строго говоря, теперь тоже принадлежала ему. Но старика это мало интересовало. Он прожил жизнь в своем маленьком домике и не собирался менять его на что-либо еще. Потому замок удостоился лишь самого поверхностного его взгляда. Однако этого взгляда хватило, чтобы заметить в одном из окон свет. Значит, дворецкий уже отвез дочь Бушби на работу, а внука – в школу, и к нему можно было заглянуть, чтобы поболтать о предстоящем визите странных для Мидлшира гостей.

В другом конце деревни миссис Андерсон неторопливо открывала глаза. Рядом с ней ворочался ее муж, пытаясь сохранить в глазах привидевшийся ночью сон, в котором он снова был юным и с густой копной волос. Миссис Андерсон улыбнулась. А потом вспомнила, отчего это утро было таким особенным. Вчера вечером она заметила у отеля необычную машину, а миссис Колми из городского архива видела в бухте чужую лодку. Все это было не просто так. Миссис Андерсон отбросила одеяло и поднялась, полная сил и решимости все выяснить еще до полудня. На губах ее играла азартная улыбка.

В пышной спальне с тяжелыми шторами просыпался маленький часовщик Родерик Уизерман. Он никогда не ставил будильник. Его пожилая мать каждое утро готовила для него завтрак, и Родерика будил запах свежего кофе и выпечки или питательной и очень вкусной каши. Он с удовольствием потянулся и нащупал под подушкой томик Оскара Уайлда. Ему как раз хватит времени, чтобы дочитать главу, а потом мать позовет его к столу.

Мисс Анна-Лиза, лучший и самый молодой ремонтник Мидлшира, и Ричард, талантливый потомственный фотограф, просыпались вместе. Уже некоторое время у них был общий будильник, общая ванная и традиционный утренний спор о том, кто займет ее первым. Даже кошка Анны-Лизы внезапно осознала себя еще и кошкой Ричарда, что ее несколько озадачивало, но приносило бонусы в виде дополнительной порции еды, потому что эти двое постоянно путались, чья очередь ее кормить.

В то время как остальная деревня только готовилась встретить новый день, в редакции «Мидлшир таймс» жизнь уже кипела вовсю. Журналисты проверяли почту, сверяли планы на день и, конечно, готовили кофе. Воздух наполнялся щелканьем клавиатур и приглушенными восклицаниями. И вдруг…

Бабах!

Грохот заставил журналистов вскочить на ноги.

– Ого! – сказал верстальщик Маддс.

– Все нормально? – уточнила секретарь Сьюзан Бушби.

– Что это вообще было? – вопросил редактор Гораций Дропс.

– Экхм… – печально сказал Сонни Кинг, журналист.

Он печально вздохнул и посмотрел себе под ноги. Под ногами была кофейная лужа. В ней лежала кофемашина, вернее, то, что от нее осталось после падения со стола. Вокруг белели осколки его любимой чашки. А поверх этого натюрморта…

– О! – воскликнул Дропс. – Она все-таки упала. Через двести лет!

Он проворно нагнулся и вытянул из обломков картину. Плохонький морской пейзаж, который никогда не висел ровно и был причиной нескольких нервных срывов, выглядел весьма удручающе. Тяжелая рама треснула, нижняя часть почти отвалилась, и подрамник раскололся поперек на две равные половинки. Когда Дропс наклонил картину, одна из них упала обратно в лужу. Но вместе со стуком раздался другой звук. Гораздо звонче.

– Это что, монета? – Мадс шагнул было к луже, но Сонни оказался быстрее.

Он выудил из кофе что-то маленькое и блестящее.

– Не монета. Ключ.

– И довольно старый, – добавила Сьюзан. – Это из-за него картина всегда висела криво.

Сонни сжал находку двумя пальцами и поднял к свету. Ключ был небольшой, чуть меньше женской ладони. Он переливался медью с прозеленью, в верхней его части тонко выкованные лепестки складывались в геральдическую лилию, обрамленную полукругом. По полукругу шла надпись «Clavis Paradisi». Бородка ключа контрастировала с навершием своей массивностью. В ней было столько ступенек, что они походили на микроскопическую лестницу в подвал.

– Интересно, от чего он? – пробормотал Сонни.

– И почему оказался в картине? – сказала Сьюзан.

Дропс кашлянул. Его рот медленно растягивался в акульей улыбке. Он поставил картину к стене и потер ладони.

– Мне нравится, что вы задаете вопросы, и, Сьюзан, мне нравится ваш вопрос.

Сьюзан, которая потянулась было к ключу, резко отдернула руку.

– О нет-нет-нет! Даже не думайте об этом. – Она демонстративно попятилась. – Я по-прежнему просто секретарь. Я ничего не пишу. Смотрите, я возвращаюсь к телефону…

Дропс покачал лохматой головой:

– Вы невероятно упрямы.

– Именно так!

– И напрасно! Но раз уж вы там, закажите нам, пожалуйста, новую кофемашину. А потом нужно что-то сделать с этой лужей.