Взгляд редактора еще раз прошелся по последствиям крушения, скользнул по луже, по картине…

– О!

Дропс коршуном нырнул к холсту. Раздался звук рвущейся бумаги. Он быстро спрятал что-то под пиджак и выпрямился.

Головы Сонни и Сьюзан повернулись к нему, как два флюгера.

– Что там? – спросили два голоса.

Дропс ухмыльнулся и бросил им лукавый взгляд:

– Ну, Сьюзан, вам ведь не интересно. Сонни, жду вас у себя.

И он, насвистывая, скрылся в кабинете.

Оставшиеся переглянулись. Сонни улыбался, почти совсем не ехидно. Сьюзан шумно выдохнула.

– Терпеть не могу, когда он так делает, – проворчала она и метнулась вслед за редактором.

Сонни пошел за ней. Он старался не рассмеяться.

Сонни и Сьюзан дружили с детства и были настолько близки, что он звал ее сестрой, а она его – братом. Но было время, когда они едва не потеряли эту дружбу. Их развела взрослая жизнь, а потом и взрослые разногласия. Все вернулось на свои места перед Рождеством. Тогда в фамильном медальоне мидлширского аристократа, лорда Диглби, вдруг обнаружили портрет юной незнакомки, и лорд попросил Сьюзан выяснить, кто она такая. Для Сьюзан это было первым журналистским расследованием, и в какой-то момент она обратилась за помощью к Сонни. В итоге он уволился из довольно сомнительной «Мидлшир Инфо» и теперь работал вместе с сестрой в «Таймс». Правда, после того расследования Сьюзан напрочь отказалась писать тексты и ограничивалась ролью секретаря. Это весьма разочаровывало их главного редактора Горация Дропса. Когда-то он вел в их школе кружок журналистики и был уверен, что Сьюзан тратит талант на ерунду. Он не оставлял попыток оторвать ее от телефона и посадить за клавиатуру. Сонни был почти уверен, что на этот раз у Дропса это получится.

В другой части Мидлшира молодой человек ждал поезда. Он переминался с ноги на ногу, отчасти потому, что ему было скучно, отчасти потому, что его новые ботинки совершенно не подходили для мидлширской весны. Как, впрочем, и пальто, которое придавало образу некоторую загадочность, но было бессильно против пронизывающего ветра. Молодой человек чихнул и потянулся за платком.

Раздался долгожданный гудок. Там, где рельсы уходили в дымку и наверняка пересекались со вчерашним днем, появилась черная точка. Несколько секунд спустя точка увеличилась, а еще через секунду стала огромной и громкой. Черно-красный блестящий паровоз подъехал к перрону, несколько раз вздрогнул, будто устраиваясь поудобнее, и замер.

Молодой человек медленно пошел вдоль поезда. Проводники открывали двери вагонов и помогали галдящим пассажирам вынести чемоданы. Что-то неизбежно падало, лаяли мелкие собачонки, капризничали дети, жены распекали мужей, и мужья ворчали на жен, и во всем этом гвалте он, продрогший до самой души, искал маленькую вздорную старушку.

– Виктор!

Она стояла в дверях, в длинном вишневом пуховике, шляпке со страусовыми перьями и желтых ботинках с высокой шнуровкой. Ее морщинистое личико почти полностью состояло из сияющих глаз и огромной улыбки. Так могла бы выглядеть постаревшая Пеппи Длинныйчулок.

– Тетя Белла!

Виктор подхватил ее на руки и аккуратно поставил на перрон. Старушка едва успела ойкнуть. Позади нее оказались два чемодана, каждый размером со свою хозяйку. Виктор покосился на тетушку.

– Ну, я ведь приехала надолго, – сказала она.

– Надеюсь, они влезут в «Ягуар», – вздохнул он.

– А ты все еще водишь «Ягуар»? Я-то думала, ты давно его продал и купил что-то более подходящее для Мидлшира.

Виктор Эрскин ухватился за тетушкины чемоданы и покатил их по перрону.

– Мне он нравится.

Тетушка ухмыльнулась:

– Сколько раз за зиму ты застревал в снегу?

– Я не считал.

– Пятнадцать? Двадцать семь?

Виктор вздохнул:

– Одиннадцать.

– Неплохо. Я двадцать четыре. Правда, за три года.

– И ты тоже его не продала.

– Я отдала его тебе, это почти то же самое.

– Совсем нет.

– Совсем да. Ох, ну ладно! Но я старая женщина, мне положено быть сентиментальной.

– Я заподозрил это, когда ты вышла из ретропоезда.

Они переглянулись и захихикали, как два расшалившихся ребенка. За их спинами засвистел паровоз и выплюнул в небо столб пара.

«Ягуар» ждал их на парковке, и его огненно-красные бока сверкали от мороси. Тетя Белла похлопала по капоту:

– Привет, приятель!

– Хочешь за руль? – спросил Виктор.

– Ну что ты! Я уже не в том возрасте. Да и очки у меня не для вождения… Если только совсем чуть-чуть.

Виктор Эрскин скрыл улыбку, уткнувшись в воротник. Тетушка забралась на водительское сиденье и пристегнулась.

– Напомни мне, сколько отсюда до дома?

– Где-то полчаса, а что?

– Долго, – ответила тетушка и выжала газ.

Красный «Ягуар» помчался от вокзала к Мидлширу.

Старый замок чернел на тонкой кромке земли под самым небом – светлым, почти белым, как будто кто-то взял летнюю синеву и щедро размыл ее дождем. Кудрявые облака паслись в нем, опускаясь к самому морю. Некоторые из них были темнее и тяжелее соседних, и можно было попробовать угадать, что они несут в своих животах, снег или все-таки дождь.

Огастес Бушби стоял у окна и смотрел на море. Окно было в нежилом крыле, том самом, где протекала крыша и на стенах прорастал зеленый пушистый мох. Здесь было холодно, темно даже днем, и сильно пахло сыростью. Но кое-кто находил во всем этом особую эстетику.

– Потрясающе! – произнес мужчина за спиной садовника.

Его голос взлетел к потолку, но, вместо того чтобы вернуться гулким эхом, впитался в стены и исчез. Мужчина медленно повернулся на каблуках. На вид ему можно было дать чуть за сорок, и темная грива его волос была щедро подморожена сединой, как и аккуратная короткая бородка. На нем были квадратные очки и длинное черное пальто, теплое настолько, что мужчина расстегнул верхние пуговицы, явив миру бордовую рубашку и жилет. Его высокие сапоги выглядели настолько надежными, что в душе Бушби шевельнулось одобрение. Они бы идеально подошли даже садовнику. Хотя всего остального гостя Бушби открыто не одобрял.

– Это даже лучше, чем я думал, – сказал мужчина. – Мне нравится, какой здесь свет, и вот эти камни… Вы ведь не будете здесь прибираться, правда?

– Ни за что на свете, – честно ответил старик.

– Тогда все просто великолепно!

Мужчина еще немного покрутил головой. Бушби переступил с ноги на ногу. Промозглый холод этого крыла начал проникать под его тулуп, и он с тоской вспомнил горячий медный кофейник, оставшийся дома на столе. Садовник покосился на гостя. Тот, кажется, полностью ушел в свой мир. Гость поднял руку и, как будто споря сам с собой, тыкал в разные участки потолка и пола, что-то тихонько мурлыча под нос. Бушби шумно прокашлялся.

Мужчина отвлекся, и на его лице появилась извиняющаяся улыбка, от чего он сразу стал на порядок проще и симпатичнее.

– Простите, я вас задерживаю. Просто так редко попадается столь идеальная натура. Даже в павильоне такого не построишь.

Бушби решил, что сейчас настало то самое время, когда стоило кое-что прояснить.

– Послушайте, мистер Си, – сказал он, стараясь звучать максимально дружелюбно, что ему почти удалось. – Мы здесь не очень любим суету, понимаете? Я не про себя и Сьюзан, а про деревню. Мы живем тихо. Уважаем природу и все, что в ней. Держимся заведенного порядка. Понимаете, о чем я?

– А киношников традиционно считают шумными и разнузданными, – кивнул мистер Си. – Если верить слухам, мы только и делаем, что устраиваем шумные вечеринки с алкоголем и кто знает чем еще. Но я вам обещаю, мистер Бушби, вы нас даже не заметите. На самом деле мы тоже не очень любим шум. По крайней мере, когда работаем. Да, здесь будет кое-что происходить, и это может создать некоторые неудобства, но вы не увидите ни мусора, ни неподобающего поведения. Я лично за этим прослежу.

Старый садовник с достоинством кивнул. В комнате немного потеплело, и Бушби решился.