Том (угрюмо примирясь с щеткой и допросом). Этот молодой человек работает экспедитором, мама.

Аманда. Ничего, вполне солидно. И ты бы мог добиться того же, стоило только захотеть. А какое у него жалованье, ты знаешь?

Том. Долларов восемьдесят пять в месяц.

Аманда. Мда-а… Негусто, но все-таки…

Том. На двадцать монет больше, чем у меня.

Аманда. Уж я-то как-нибудь знаю, сколько у тебя. Восемьдесят пять долларов для семейного человека — это только-только…

Том. Правильно. Но мистер О'Коннор — не семейный человек.

Аманда. Он может им стать в будущем.

Том. Значит, планы на будущее?

Аманда. Ты — единственный не понимаешь, что будущее становится настоящим, настоящее — прошлым, а прошлое превращается в вечное сожаление, если не заглядываешь в будущее.

Том. Я подумаю над этим афоризмом. Может быть, он мне пригодится.

Аманда. Нечего нос задирать перед матерью! Лучше расскажи еще об этом… Как его зовут, я забыла?

Том. Джеймс Д. О'Коннор. «Д» — значит Делани.

Аманда. Боже ты мой, ирландец и по отцовской линии и по материнской! Говоришь, не пьет?

Том. Хочешь, позвоню ему сейчас, спрошу?

Аманда. О таких вещах надо узнавать очень деликатно; у нас в Блу-Маунтин поступали так: если предполагали, что молодой человек выпивает, то девушка, которая удостаивала его своим вниманием — если таковая вообще находилась! — так вот, эта девушка беседовала со священником… а еще лучше — ее отец, если таковой имелся… и потихоньку разузнавали, что представляет собой тот юноша. Вот так, действуя очень деликатно, можно было уберечься от трагической ошибки!

Том. Как же случилось, что ты совершила трагическую ошибку?

Аманда. У твоего отца был такой невинный вид — кого хочешь мог обмануть! Бывало, улыбнется — и все буквально очарованы! Самое опасное для девушки — это попасть под обаяние красивой внешности. Надеюсь, мистер О'Коннор не слишком красив?

Том. Нет, не очень. У него веснушки и нос маловат.

Аманда. А не слишком ли он простецки выглядит?

Том. Нет, не слишком. В самый раз.

Аманда. Главное в мужчине — это твердость.

Том. А я тебе о чем говорю?

Аманда. Ничего подобного я от тебя не слышала. Боюсь, ты ни разу не призадумался над этим.

Том. А ты не бойся.

Аманда. Будем надеяться, он из тех, кто умеет добиваться своего.

Том. О да, он серьезно работает над собой.

Аманда. Откуда ты знаешь?

Том. Он ходит в вечернюю школу.

Аманда (вся засветившись). Чудесно! И что он там делает, что изучает?

Том. Радиодело и ораторское искусство.

Аманда. Значит, у него есть виды на будущее. Если молодой человек изучает ораторское искусство, то он рассчитывает стать управляющим! И радиодело… тоже очень перспективно. Ну что ж, это уже кое-что. Матери не грех знать такие вещи о молодом человеке, который навещает ее дочь. Особенно, если с серьезными намерениями.

Том. Но я хочу предупредить: он не знает, что у меня есть сестра. Не объяснять же, что у нас свой расчет. Я просто сказал: «Послушай, приходи к нам обедать!» Он ответил: «Порядок» — и весь разговор!

Аманда. Еще бы! Твое красноречие мне известно. Не знает о Лауре? Ничего, придет — узнает. Еще благословит судьбу, что его пригласили к нам на обед, когда увидит, какая она у нас.

Том. Мама, по-моему ты возлагаешь слишком большие надежды на Лауру.

Аманда. Я что-то не понимаю тебя.

Том. Лаура кажется нам хорошенькой, потому что мы любим ее, привыкли к ней. Мы даже не замечаем, что она инвалид.

Аманда. Никакой она не инвалид! Ты знаешь, что я запретила это слово!

Том. Посмотри правде в глаза, мама. Она… ну, понимаешь… И это еще не все…

Аманда. Что значит «не все»?

Том. Лаура не похожа на других девушек.

Аманда. Я полагаю, это преимущество.

Том. Как сказать… Посторонние иначе смотрят… Лаура ужасно робкая, она замкнулась в своем мире. И чужим может показаться чудной.

Аманда. Это не так!

Том. Так, мама! Посмотри правде в глаза.

Оркестр в танцевальном зале заиграл танго — в его минорной мелодии есть что-то зловещее.

Аманда. Чем же она чудная, позвольте спросить?

Том (мягко). Она вся в собственном мирке… У нее ничего нет… одни стеклянные зверушки… (встает с места.)

Аманда с щеткой в руке тревожно смотрит на сына.

…да старые пластинки… ну, и, пожалуй… все. (Смотрится в зеркало и идет к двери.)

Аманда (резко). Ты куда?

Том. В кино. (Выходит.)

Аманда. В кино? Каждый вечер в кино? (Быстро идет за ним к двери.) Я не верю, что ты все время ходишь в кино!

Том ушел.

(Несколько мгновений с беспокойством смотрит ему вслед. Затем беззаботность и оптимизм берут свое, и она отворачивается. Подходит к портьерам.) Лаура!.. Лаура.

Лаура (из кухни). Что, мама?

Аманда. Ну-ка, оставь посуду, иди сюда.

Появляется ЛАУРА с кухонным полотенцем в руках.

Подойди-ка. Посмотри, месяц! Давай загадаем желание.

На экране месяц.

Лаура. Месяц… ну и что?

Аманда. Смотри, как серебряная туфелька, правда? Повернись-ка через левое плечо и загадай желание!

У Лауры такой вид, будто ее разбудили.

(Берет ее за плечи и поворачивает вполоборота.) Ну, ну же! Загадывай, дорогая, скорее!

Лаура. А что мне загадать, мама?

Аманда (глаза наполняются слезами, голос дрожит). Удачи! Счастья!

На высоких нотах запела скрипка. Сцена темнеет.

Том. И вот на следующий вечер я привел к нам Джима обедать. Я немного знал его еще по средней школе. Там он был кумиром. Он отличался неистребимым ирландским добродушием и огромным жизнелюбием, был всегда вычищен и вымыт, как статуэтка. Джим постоянно находился в центре всеобщего внимания. Он блистал в баскетболе, руководил дискуссионным клубом, числился председателем общества выпускников и кружка пения — ему непременно поручали ведущую мужскую партию в опереттах, которые ставились у нас ежегодно. Джим словно не умел ходить шагом — всегда бегом или вприпрыжку; казалось, он вот-вот взлетит в воздух, преодолев земное тяготение. Он с такой скоростью мчался сквозь юность, что по логике вещей должен был годам к тридцати оказаться не иначе как в Белом доме. Но после окончания Солдана брать препятствия стало, очевидно, труднее. Скорость его заметно снизилась. И шесть лет спустя он занимал должность, которая была не многим больше моей.

На экране — экспедитор.

Джим — единственный человек в магазине, с кем я был на дружеской ноге. Я что-то значил для него как свидетель его былой славы, который собственными глазами видел, как он выигрывал в баскетбольных матчах и получил серебряный кубок за победу в дискуссии. Он знал, что я имел обыкновение — когда в магазине не было запарки — запираться в одной из кабинок нашей уборной и сочинять стихи. Он относился ко мне с юморком, звал Шекспиром, тогда как другие взирали на меня недоверчиво. Но постепенно его добродушие заразило других и враждебность уступила место снисходительности; глядя на меня, они улыбались, как улыбаются люди, завидя поодаль чудную собачонку, которая перебегает им дорогу. Я знал, что Джим и Лаура были знакомы в школе, и не раз слышал, как она восторгалась его голосом. Не знаю, помнил ли он ее. Лаура была слишком незаметной, а Джим слишком блистал. Если он и помнил ее, то конечно, не знал, что Лаура — моя сестра: когда я пригласил его к обеду, он засмеялся и сказал: «Ей-ей, Шекспир, никак не думал, что у тебя есть родственники». И вот теперь ему предстояло убедиться в этом.