«Нашей»… Сам удивляюсь, как легко это слово теперь ложится на язык. Больше пяти лет это быламоя спальня — пространство, где я прятался от мира, где засыпал в одиночестве. А теперь… Наша. Я уже и не думал, что смогу так много чувствовать, так хотеть близости одного‑единственного человека. Моей девочки.

Так, я отвлёкся. Нужно придумать, как отметить этот этап наших отношений. Хочу попробовать что‑то новое, но что?

В её опроснике осталось лишь одно незакрытое пунктом (испробовано) и это «боль». Она не раз просила, а я… боюсь. Сжимать, кусать, шлёпать — да! это в рамках игры. Но настоящая боль? Нет. Не сейчас. Не с ней.

Значит, нужно придумать новый сценарий — с привычной атрибутикой, но свежим замыслом.

— О чём задумался? — её голос звучит лукаво, будто она читает мои мысли.

Я поворачиваюсь — она смотрит внимательно, чуть склонив голову, облизывает губы.

— Да вот думаю, как бы так тебя трахнуть, чтобы ты запомнила этот день навсегда, — отвечаю честно, не отводя взгляда.

Её глаза расширяются, на щеках вспыхивает румянец.

— Владимир Семёнович… Я… Вы…

И тут меня осеняет.

«Вы».

— Придумал? — спрашивает она, видя, как я нажимаю на педаль газа.

— О‑о‑о… Да.

Глава 28. Василиса и Владимир.

Композиции его напряжены, как натянутая струна — они не стремятся к гармонии, а балансируют на грани разрушения. В них нет умиротворения классицизма или плавности романтизма — только постоянное ощущение надвигающегося взрыва. Но именно эта напряжённость делает их живыми, пульсирующими, полными внутренней силы.

Василиса.

Мы опять начали раздеваться уже в лифте. Пальцы дрожали, пуговицы выскальзывали из рук, а он лишь тихо смеялся, наблюдая за моей торопливостью. Кажется, весь дом уже знает, кто мы и чем занимаемся по вечерам. Соседи, наверное, давно привыкли к нашим стремительным забегам от лифта до двери, к приглушённым смешкам и шуршанию одежды в коридоре. От нас люди шарахаются — и правильно делают.

Зайдя в квартиру, он резко перекидывает меня через плечо. Я взвизгиваю от неожиданности и вижу только его босые ноги, шагающие по тёплому паркету, и эту невероятную, подтянутую задницу в лёгких льняных брюках. Закусываю губу до лёгкой боли — его зад просто шикарен. В голове мелькает дерзкая мысль: а что, если попросить «похозяйничать» там? От этой фантазии возбуждение становится почти невыносимым, но разум тут же одёргивает: нет. Владимир этого никогда не допустит. Никогда.

Он кидает меня на постель, внутри всё сжимается в сладком предвкушении. Я лишь успеваю моргнуть, а он уже жадно осматривает меня, изучая каждую линию, каждый изгиб. Его руки действуют быстро, уверенно… Одно движение, другое, и вот я уже обнажена, и на мне остаётся только его тяжёлый, обжигающий, обещающий взгляд.

Он снова улыбается, но теперь медленно, многообещающе. И я знаю: когда он так улыбается, будет ооооочень интересно. По телу пробегает дрожь, а в животе завязывается тугой узел ожидания.

Владимир достаёт мягкую, шёлковую, прохладную на ощупь повязку на глаза. Я знаю: с ней я ничего не увижу. Но почувствую всё. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый миг его близости станет в сто раз ярче, острее, реальнее.

— Готова? — спрашивает он, и его голос звучит низко, почти шёпотом.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Он аккуратно завязывает шёлк вокруг моих глаз, и мир погружается в бархатную тьму. Теперь всё зависит от него. От его рук, его дыхания, его воли.

И я жду. Жду, когда он начнёт.

Я погружаюсь во тьму и обращаюсь в слух. Каждый звук разрастается до невероятных размеров, заполняет сознание, будоражит нервы.

Шуршание ткани, едва уловимый щелчок крышки смазки, его сдержанный вздох — и вот он снова рядом. Тёплое дыхание касается моего плеча, заставляя кожу покрыться мурашками.

Он берёт мои руки, обматывает шёлковой лентой, фиксирует над головой. Движения чёткие, уверенные — он знает, что делает. Я пытаюсь пошевелиться, но узел держит крепко. Это одновременно пугает и заводит до дрожи.

Он разводит мои ноги шире, и я чувствую: он горячий, уже так близко. Его кожа обжигает, а дыхание становится чаще. Я выгибаюсь навстречу, но он отстраняется — лёгкая игра на контрасте, от которой внутри всё сжимается в сладком нетерпении.

Он наклоняется к моему уху и шепчет:

—Я тут вспомнил что ты не против ощутить в себе более одного члена… Да! Я тебя ни за что не с кем не разделю. Но! Кто сказал, что я сам не смогу тебе этого дать?

И он входит в меня — сразу в обе дырочки.

Что? Как? Боже…

Я издаю стон и выгибаюсь ему навстречу.

— Нравится?

— Володя, да, да…

— Володя?

— Это потрясающе! Почему ты так не делал раньше?.. — причитаю я, не слыша его.

— Василиса. Как меня надо назвать? — уже жёстче говорит он, врезаясь в моё тело рывком.

— Владимир… Ах… Семёнович… Господи…

— Другое дело, хорошая девочка.

***

Владимир.

Слегка отстраняюсь и включаю вибрацию на насадке. Она начинает извиваться подо мной с ещё большим рвением, чем минуту назад. Вижу — она готова взорваться, но ещё рано. Я ещё не наигрался.

Резко выхожу и переворачиваю её, ставя на колени и пригибая грудью к простыне. Вхожу снова, но теперь мой член и насадка, слившаяся с ним, сменили позиции. Продолжаю ритмичные движения, чувствуя, как нарастает напряжение — и в ней, и во мне.

— Не смей кончать, — командую я. — Только когда разрешу. Ещё рано.

Опять выхожу. Замираю. Захочет ли? В голове мелькает мысль: а вдруг она откажется, вдруг скажет «стоп»? Но нет — она подаётся назад, навстречу, без слов давая ответ.

Хватаю в одну руку свой член вместе с насадкой. Она вибрирует вплотную к моей напряжённой плоти — и самому бы не кончить раньше. На этот раз медленно, осторожно ввожу этот тандем в неё. Мне кажется, так громко она ни разу не стонала. Мне это нравится — это музыка для моих ушей. Хотя соседи, наверное, уже косятся на меня. Да и к чёрту их с их ханжеством.

— Вовочка… Пожалуйста… Я больше не могу… Прошу тебя… Умоляю…

«Вовочка». Так она меня зовёт очень редко. Только когда находится на грани — безумия, страсти, страха. Когда наиболее уязвима. И в этот момент я сдаюсь.

— Можно, малыш. Покажи мне, как ты умеешь гореть.

И она горит. Горит так ярко, так жарко, что мне не нужно и больше мига, чтобы догнать её. Волна накрывает нас одновременно — оглушительная, всепоглощающая, стирающая границы между нами.

Аккуратно выхожу и снимаю насадку. Развязываю её, снимаю повязку — мне не терпится заглянуть в её глаза. Её прекрасные глаза — преданные, благодарные, любящие.

— Василиса, ты умница. Ты такая охренительная, — хочется высказаться грубее, но её уши не заслуживают грубых слов. Только комплименты, только похвала, только признание. — Моя маленькая, моя хорошая девочка, моя Василиса прекрасная, — шепчу как мантру, притягивая её к себе.

Она прижимается ко мне, дрожа всем телом, а я глажу её спину, плечи, волосы — медленно, бережно, давая ей время вернуться из этого головокружительного полёта. В комнате тихо, только наше дыхание да стук сердец, постепенно приходя в ритм.

— Я люблю тебя, — говорю я, и это не просто слова. Это истина, которую я чувствую каждой клеточкой.

Она улыбается, уткнувшись в моё плечо, и я знаю — она чувствует то же.

***

Выхожу из душа и вижу, как моя малышка сидит задумчивая, словно окутанная лёгкой дымкой невесёлых мыслей. Подхожу, целую в макушку — в волосах всё ещё чувствуется свежий аромат шампуня.

— Что в твоей светлой головке? Что за мысли тебя терзают?

— Владимир, скажи мне. Если я знаю, что ты ответишь «нет», мне стоит озвучить своё желание? — её голос звучит тихо, осторожно, будто она пробует слова на вкус перед тем, как произнести.