recently ['rJsntlI], century ['senCurI], exist [Ig'zIst]

The world he had so recently left, with its busy nations and great enterprises, seemed very far away. Recollections occasionally obtruded, — recollections of marts and galleries and crowded thoroughfares, of evening dress and social functions, of good men and dear women he had known, — but they were dim memories of a life he had lived long centuries agone, on some other planet. This phantasm was the Reality. Standing beneath the wind-vane, his eyes fixed on the polar skies, he could not bring himself to realize that the Southland really existed, that at that very moment it was a-roar with life and action.

There was no Southland (не было никаких южных земель), no men being born of women (ни мужчин, рожденных от женщин), no giving and taking in marriage (ни вступления в брак: «ни выдавания и взятия замуж»). Beyond his bleak sky-line there stretched vast solitudes (за унылым горизонтом простирались безбрежные и безлюдные места; solitudes — уединенные, безлюдные места), and beyond these still vaster solitudes (а за ними еще более обширные и безлюдные места). There were no lands of sunshine (не было земель с солнечным светом), heavy with the perfume of flowers (насыщенных ароматом цветов; heavy with — насыщенный чем-либо). Such things were only old dreams of paradise (такие вещи = все такое было лишь прежними мечтами о рае). The sunlands of the West and the spicelands of the East (солнечные края Запада и благоухающие земли Востока), the smiling Arcadias and blissful Islands of the Blest (улыбающиеся Аркадии и блаженные Острова Благословенных), — ha! ha (ха! ха!)! His laughter split the void and shocked him with its unwonted sound (его хохот расколол пустоту и потряс его своим непривычным звучанием; to split — раскалывать/ся/; расщеплять/ся/). There was no sun (не было солнца). This was the Universe (это была Вселенная), dead and cold and dark (мертвая, холодная и темная), and he its only citizen (и он ее единственный гражданин). Weatherbee (Уэзерби)? At such moments Weatherbee did not count (в такие моменты Уэзерби не считался). He was a Caliban, a monstrous phantom (он был калибаном,[17] чудовищным призраком), fettered to him for untold ages (прикованным к нему на бесчисленные века), the penalty of some forgotten crime (наказание за какое-то забытое преступление).

perfume ['pWfjHm], paradise ['pxrqdaIs], laughter ['lRftq]

There was no Southland, no men being born of women, no giving and taking in marriage. Beyond his bleak sky-line there stretched vast solitudes, and beyond these still vaster solitudes. There were no lands of sunshine, heavy with the perfume of flowers. Such things were only old dreams of paradise. The sunlands of the West and the spicelands of the East, the smiling Arcadias and blissful Islands of the Blest, — ha! ha! His laughter split the void and shocked him with its unwonted sound. There was no sun. This was the Universe, dead and cold and dark, and he its only citizen. Weatherbee? At such moments Weatherbee did not count. He was a Caliban, a monstrous phantom, fettered to him for untold ages, the penalty of some forgotten crime.

He lived with Death among the dead (он жил со Смертью среди мертвых), emasculated by the sense of his own insignificance (ослабленный чувством собственной незначительности), crushed by the passive mastery of the slumbering ages (сокрушенный безразличной властью сонных эпох). The magnitude of all things appalled him (величие всего ужасало его). Everything partook of the superlative save himself (все напоминало о превосходной степени, кроме него самого; to partake of — иметь примесь /чего-либо/; отдавать /чем-либо/; напоминать /что-либо качествами, признаками и т. д./), — the perfect cessation of wind and motion (абсолютное прекращение ветра и движения), the immensity of the snow-covered wilderness (необъятность покрытой снегом дикой местности), the height of the sky and the depth of the silence (высота неба и глубина тишины). That wind-vane (этот флюгер), — if it would only move (если бы он только двинулся). If a thunderbolt would fall (если бы ударила молния: «удар молнии упал»), or the forest flare up in flame (или вспыхнул пламенем лес). The rolling up of the heavens as a scroll (свернулись бы небеса, как свиток[18]), the crash of Doom (наступил бы конец света; crash — треск; крушение; doom — рок, судьба; гибель, кончина, смерть; Doomsday = day of Doom — день Cтрашного Cуда; Судный День; светопреставление, конец света) — anything, anything (что угодно, что угодно)! But no, nothing moved (но нет, ничто не двинулось); the Silence crowded in (Безмолвие захлестнуло; to crowd — давить, толкать; to crowd in — устремиться; нахлынуть, захлестнуть), and the Fear of the North laid icy fingers on his heart (и Страх перед Севером положил ледяные пальцы ему на сердце = охватил ледяными пальцами его сердце).

magnitude ['mxgnItjHd], superlative [sjH'pWlqtIv], height [haIt]

He lived with Death among the dead, emasculated by the sense of his own insignificance, crushed by the passive mastery of the slumbering ages. The magnitude of all things appalled him. Everything partook of the superlative save himself, — the perfect cessation of wind and motion, the immensity of the snow-covered wilderness, the height of the sky and the depth of the silence. That wind-vane, — if it would only move. If a thunderbolt would fall, or the forest flare up in flame. The rolling up of the heavens as a scroll, the crash of Doom — anything, anything! But no, nothing moved; the Silence crowded in, and the Fear of the North laid icy fingers on his heart.

Once, like another Crusoe (однажды, как еще один /Робинзон/ Крузо), by the edge of the river he came upon a track (у берега реки он наткнулся на след), — the faint tracery of a snowshoe rabbit on the delicate snow-crust (слабый узор следов кролика в /своих природных/ снегоступах на нежном снежном насте). It was a revelation (это было откровение). There was life in the Northland (на Севере была жизнь). He would follow it (он пойдет за ним), look upon it (посмотрит на него), gloat over it (будет пожирать его глазами; to gloat — пожирать глазами). He forgot his swollen muscles (он забыл о распухших мускулах; to swell), plunging through the deep snow in an ecstasy of anticipation (устремляясь через глубокий снег в экстазе предвкушения). The forest swallowed him up (лес поглотил его), and the brief midday twilight vanished (и пропали короткие полуденные сумерки); but he pursued his quest till exhausted nature asserted itself (но он продолжал свой поиск, пока не заявило о себе изможденное естество; nature — физические силы, жизненные силы организма; натура, естество) and laid him helpless in the snow (и не уложило его беспомощным в снег). There he groaned and cursed his folly (там он стонал и проклинал свое безрассудное поведение; folly — глупость; недомыслие; безрассудный поступок или поведение), and knew the track to be the fancy of his brain (и понял, что след — это фантазия его мозга); and late that night he dragged himself into the cabin on hands and knees (и поздно той ночью он притащился в хижину на четвереньках), his cheeks frozen and a strange numbness about his feet (c отмороженными щеками и странной нечувствительностью в ногах). Weatherbee grinned malevolently (Уэзерби злобно ухмыльнулся), but made no offer to help him (но не предложил ему помощь). He thrust needles into his toes and thawed them out by the stove (он колол иглами пальцы ног и отогревал их у печки; to thaw — таять; размораживать; согреваться). A week later mortification set in (неделю спустя началось омертвение; mortification — омертвение; гангрена; to set in — начинаться, наступать).