But he did not mind that (но он не обратил на это внимание/он не беспокоился об этом; to mind — заботиться; обращать внимание; беспокоиться). Waiting for it to thaw (дожидаясь, пока она оттает = оттает вода), he sliced the bacon and plunged into the hateful task of bread-making (он нарезал бекон и ушел с головой в ненавистное задание изготовления хлеба; to plunge into — погружаться в; втянуться, уйти с головой в). Cuthfert had been slyly watching through his half-closed lids (Катферт коварно наблюдал сквозь полуприкрытые веки). Consequently there was a scene (вследствие возникла сцена), in which they fervently blessed each other (в которой они с жаром проклинали друг друга; to bless — благословлять; проклинать), and agreed, thenceforth, that each do his own cooking (и договорились, что впредь каждый будет готовить пищу для себя). A week later, Cuthfert neglected his morning ablutions (неделю спустя Катферт пренебрег своим утренним умыванием), but none the less complacently ate the meal which he had cooked (но тем не менее самодовольно съел еду, которую он приготовил; none the less — тем не менее). Weatherbee grinned (Уэзерби ухмыльнулся). After that the foolish custom of washing passed out of their lives (после этого дурацкий обычай умываться ушел из их жизни).

thaw [TL], consequently ['kOnsIkwqntlI], complacent [kqm'pleIsqnt]

But he did not mind that. Waiting for it to thaw, he sliced the bacon and plunged into the hateful task of bread-making. Cuthfert had been slyly watching through his half-closed lids. Consequently there was a scene, in which they fervently blessed each other, and agreed, thenceforth, that each do his own cooking. A week later, Cuthfert neglected his morning ablutions, but none the less complacently ate the meal which he had cooked. Weatherbee grinned. After that the foolish custom of washing passed out of their lives.

As the sugar-pile and other little luxuries dwindled (по мере того как стала убывать куча сахара и других небольших лакомств; luxury — предмет роскоши; большое удовольствие, наслаждение), they began to be afraid they were not getting their proper shares (они стали опасаться, что не получают свои положенные порции; to be afraid — бояться), and in order that they might not be robbed (и чтобы их не ограбили), they fell to gorging themselves (они принялись обжираться; to fall to — браться, приниматься за /что-либо/, начинать делать /что-либо/). The luxuries suffered in this gluttonous contest, as did also the men (в этом состязании на прожорливость пострадали как лакомства, так и люди). In the absence of fresh vegetables and exercise (из-за отсутствия свежих овощей и физических нагрузок), their blood became impoverished (их кровь стала истощенной), and a loathsome, purplish rash crept over their bodies (и омерзительная, багрянистая сыпь охватила их тела; to creep — ползать; охватывать, овладевать). Yet they refused to heed the warning (однако они отказались принять во внимание предупреждение; to heed — обращать внимание, учитывать, принимать во внимание). Next, their muscles and joints began to swell (потом начали распухать их мускулы и суставы), the flesh turning black, while their mouths, gums, and lips took on the color of rich cream (плоть чернела, тогда как их рты, десны и губы приняли цвет густых сливок). Instead of being drawn together by their misery (вместо того, чтобы сплотиться в несчастье; to draw — привлекать, притягивать), each gloated over the other's symptoms as the scurvy took its course (каждый радовался симптомам другого, по мере того как цинга шла своим чередом; to gloat over — тайно злорадствовать, торжествовать; to take its course — идти своим чередом).

luxury ['lAkSqrI], loathsome ['lquDsqm], instead [In'sted]

As the sugar-pile and other little luxuries dwindled, they began to be afraid they were not getting their proper shares, and in order that they might not be robbed, they fell to gorging themselves. The luxuries suffered in this gluttonous contest, as did also the men. In the absence of fresh vegetables and exercise, their blood became impoverished, and a loathsome, purplish rash crept over their bodies. Yet they refused to heed the warning. Next, their muscles and joints began to swell, the flesh turning black, while their mouths, gums, and lips took on the color of rich cream. Instead of being drawn together by their misery, each gloated over the other's symptoms as the scurvy took its course.

They lost all regard for personal appearance (они потеряли всякую заботу о собственной внешности = они совершенно перестали следить за собственной внешностью; regard — внимание, забота), and for that matter, common decency (и, по существу, /потеряли/элементарное приличие = и перестали соблюдать элементарные правила приличия; for that matter — что касается этого; в сущности, по существу; вдобавок; common — общий; общепринятый; простой). The cabin became a pigpen (хижина стала свинарником), and never once were the beds made or fresh pine boughs laid underneath (и ни разу кровати не застилались, и не подкладывались под низ свежие сосновые сучья). Yet they could not keep to their blankets (однако они не могли лежать /все время/ под одеялами; to keep to — оставаться дома или в постели), as they would have wished (как им бы хотелось); for the frost was inexorable (ибо мороз был безжалостным), and the fire box consumed much fuel (а топка потребляла много топлива). The hair of their heads and faces grew long and shaggy (волосы на их головах и лицах стали длинными и косматыми), while their garments would have disgusted a ragpicker (тогда как их одежда внушила бы отвращение старьевщику; to pick — собирать; rag — лоскут, тряпка; лохмотья, тряпьё). But they did not care (но им было наплевать). They were sick, and there was no one to see (они были больны, и никто не видел их); besides, it was very painful to move about (кроме того, было очень больно передвигаться).

decency ['dJsnsI], bough [bau], fuel [fjuql]

They lost all regard for personal appearance, and for that matter, common decency. The cabin became a pigpen, and never once were the beds made or fresh pine boughs laid underneath. Yet they could not keep to their blankets, as they would have wished; for the frost was inexorable, and the fire box consumed much fuel. The hair of their heads and faces grew long and shaggy, while their garments would have disgusted a ragpicker. But they did not care. They were sick, and there was no one to see; besides, it was very painful to move about.

To all this was added a new trouble (ко всему этому добавилась еще одна беда), — the Fear of the North (Страх перед Севером). This Fear was the joint child of the Great Cold and the Great Silence (это Страх был общим ребенком Великого Холода и Великого Безмолвия), and was born in the darkness of December (и родился во тьме декабря), when the sun dipped below the southern horizon (когда солнце окончательно опустилось за линию южного горизонта; to dip — опускаться; прятаться; for good — навсегда, окончательно). It affected them according to their natures (это повлияло на них в соответствии с их характерами). Weatherbee fell prey to the grosser superstitions (Уэзерби пал жертвой грубых суеверий), and did his best to resurrect the spirits (и старался изо всех сил воскресить духи; to do one’s best — делать все возможное, всячески стараться) which slept in the forgotten graves (которые спали в забытых могилах). It was a fascinating thing (это было захватывающее занятие), and in his dreams they came to him from out of the cold (и в его снах они приходили к нему с холода), and snuggled into his blankets (и уютно устраивались в его одеялах; to snuggle — уютно устроить/ся/, свернуться калачиком), and told him of their toils and troubles ere they died (и рассказывали ему о свои трудах и бедах — до того, как они умерли).