Мать девочки нервно сказала:

— Простите, господин. Она шумела?

Хару не сразу понял вопрос. Потом покачал головой.

— Нет.

Служанки переглянулись.

— Она хорошо плачет, — сказал он.

Одна из женщин тихо фыркнула от неожиданности, молодая мать растерялась.

— Хорошо?

Хару посмотрел на девочку. Акико открыла глаза. На одно мгновение. Тёмные. Мутные, как у всех новорождённых. Ещё не умеющие видеть. Но капля на её душе сияла так ясно, что ему показалось: она смотрит прямо на него.

— Значит, она здесь, — сказал он тихо.

Никто не понял и хорошо. Он опустился на колени рядом с матрасом. Господский сын не должен был становиться на колени в крыле слуг. Не перед женщиной, которая стирала бельё его семьи. Не перед младенцем без положения и имени.

Но Хару уже один раз нарушил закон этой ночью. Второй казался почти лёгким.

— Как её назовут? — спросил он.

Мать девочки смутилась.

— Мы… ещё не решили.

Хару хотел сказать: Акико. Имя поднялось к губам само, но он удержал его. В этой жизни она должна была получить имя от своих людей. От своей матери. От дома, в котором родилась. Он не хотел отнимать у неё даже этого.

Он уже слишком много взял. Тело. Место. Чужое имя. Юдзуру. Он посмотрел на свои маленькие человеческие руки. Шестилетние руки. Слабые. Тёплые. Способные однажды держать её за руку по-настоящему.

— Тогда берегите её, — сказал он.

Женщины снова переглянулись, не зная, можно ли улыбнуться словам странного господского сына. В Киото даже сады умели делить людей: одни любовались мхом и карпами с веранды, другие выносили золу, меняли воду в чашах и старались не оставлять следов на гравии.

Хару поднялся, у двери он обернулся. Девочка снова спала. Он впервые за много лет почувствовал не только ожидание.

Надежду.

Позже семья Такацуки будет говорить, что после утопления Юдзуру изменился, стал серьёзнее. Иногда слишком взрослым для своих лет. Иногда, наоборот, странно неумелым — словно заново привыкал быть ребёнком.

Он забывал лица родственников, но узнавал дождь раньше, чем тот начинался. Не любил глубокие ванны. Часами смотрел на садовый пруд. Отказывался давить насекомых. И каждый раз, когда в крыле слуг плакала маленькая девочка, слышал её первым.

Мать Юдзуру решила, что после смерти на берегу её сын стал чувствительным. Отец решил, что мальчику нужен строгий наставник. Слуги решили, что утопленники всегда возвращаются немного не такими.

Только кицунэ, сидевшая однажды вечером на стене сада под видом рыжей кошки, посмотрела на него жёлтыми глазами и тихо засмеялась.

— Ну что, водяной, — прошептала она, когда рядом никого не было. — Теперь у тебя есть ноги. Посмотрим, научишься ли ты не спотыкаться о человеческое сердце.

Хару не ответил. Он стоял у окна и смотрел, как в дальнем крыле служанка выносит на солнце младенца. Акико спала. Крошечная ладонь раскрылась, будто ловила свет.

Хару прижал руку к стеклу. Теперь он мог быть рядом с ней с самого начала. И если для этого нужно было носить чужое имя, учиться дышать чужими лёгкими и каждое утро видеть в глазах родителей мальчика любовь, предназначенную не ему, он выдержит.

Он уже ждал двадцать один год. Он мог выдержать всё.

Лишь бы в этой жизни Акико смеялась чаще, чем плакала. Лишь бы, когда она однажды потянется к воде, рядом была не только река. А рука, которую она сможет взять.

#поздняямэйдзи #эпохамэйдзи #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение

Глава 11. Больной дракон и лиса с аптечным пакетом

Токио 2020 год

Дверь закрылась за Акико почти бесшумно. Юто ещё несколько секунд стоял в прихожей, глядя на то место, где она только что была. В воздухе остался запах имбиря, дождя и её шампуня — лёгкий, едва заметный, но для него всё равно слишком живой.

Он прислонился плечом к стене и прикрыл глаза.

Слабость накатила сразу, тяжёлая, мутная, не похожая на обычную человеческую простуду. Лихорадка жгла под кожей, но холод сидел глубже — в костях, в крови, в том месте, где у людей должна была быть душа, а у него веками плескалась вода.

Из гостиной донёсся тихий смешок, Юто не открыл глаз.

— Ты могла хотя бы дождаться, пока она спустится на этаж ниже.

В углу прихожей дрогнул воздух.

Сначала там не было ничего, кроме тени от папоротника и слабого света из кухни. Потом тень вытянулась, стала плотнее, мягче, обрела женский силуэт. Из воздуха, как из тонкой дымки, вышла Такахаси-сан — его мать, в домашнем кардигане, с аптечным пакетом в руке и улыбкой женщины, которая слишком давно знает чужие тайны.

Только за её спиной на мгновение мелькнули хвосты.

Один. Второй. Третий. Четвёртый.

Золотисто-рыжие, почти прозрачные, будто сотканные из света и старых проклятий.

— Я ждала, пока она выйдет из квартиры, — сказала кицунэ. — Это уже верх деликатности с моей стороны.

Юто медленно выдохнул и пошёл в гостиную. Каждый шаг давался труднее, чем должен был. Он сел у низкого столика, туда, где ещё стоял контейнер с окаю, принесённый Акико. Пара уже почти не было, но тепло оставалось.

Кицунэ проследила за его взглядом и улыбнулась шире.

— Она готовила для тебя.

— Её мать готовила.

— Люди всегда так оправдывают заботу. “Это не я, это мама”. “Это не чувства, это чувство вины”. “Это не любовь, просто соседская дипломатия”. До чего же вы стали скучными в этом веке.

— Я не человек.

— Именно поэтому у тебя получается ещё хуже.

Юто поднял на неё взгляд. В его зрачках на мгновение дрогнула глубина — не человеческая, тёмная, речная. Увлажнитель у окна замолчал, но листья всё равно шевельнулись, будто по комнате прошёл невидимый ветер.

— Не начинай.

Кицунэ поставила аптечный пакет на стол и села напротив, подобрав ноги под себя. Сейчас она снова выглядела как обычная японская женщина средних лет: мягкое лицо, аккуратные волосы, тёплый кардиган, руки, пахнущие травяным мылом. Чужой человек увидел бы только заботливую мать у постели заболевшего сына.

Юто видел лису, которая веками сидела на стенах храмов, воровала лепёшки с красной фасолью и смеялась каждый раз, когда он пытался притвориться туманом.

— Я не начинала, водяной. Начал ты. Когда отдал ей худи.

— Она замёрзла.

— А ты?

— Это неважно.

— Вот именно за такие ответы тебя и судили.

Он замолчал.

За окном дождь стекал по стеклу длинными прозрачными линиями. Вода звала его, как всегда. Но теперь этот зов был другим. Не домом. Не убежищем. Скорее напоминанием о том, что он больше не принадлежит ей полностью.

Кицунэ сняла крышку с контейнера, вдохнула запах окаю и довольно прищурилась.

— Имбиря много. Русская женщина умеет вести войну с болезнью.

— Не трогай еду.

— Какой жадный. Раньше ты отдавал людям родники, туманы, удачу, мосты через паводки. А теперь жалеешь рисовую кашу.

— Это она принесла.

— Вот поэтому и жалеешь.

Юто отвернулся.

На его шее под кожей слабо проступил тонкий серебристый узор, похожий на чешую. Он появился утром, когда жар поднялся выше. Сначала у ключицы. Потом на запястьях. В человеческом теле это выглядело как болезнь. На самом деле тело просто больше не справлялось с тем, что в нём проснулось.

Кицунэ заметила.

Конечно, заметила.

Её улыбка стала тише.

— Значит, началось.

Юто опустил взгляд на свои руки. Пальцы слегка дрожали.

— Я думал, будет позже.

— Ты прошёл испытание у фонтана.

— Я просто помог ей.

— Нет, — сказала кицунэ. — Ты мог унизить тех, кто причинил ей боль. Мог вызвать дождь сильнее. Мог заставить воду подняться и смыть их с её дороги. Мог сделать так, чтобы она снова увидела в тебе единственного, кто способен её защитить.

Он молчал.