– Сегодня мясная лавка, – сказала она и протянула листок деду. – Попроси свиную рульку. Никто ее не берет, зато обычно она всегда есть.

Дед кивнул.

– А завтра я бы отнесла консервы с сардинами месье Полю. Он ждет. Откладывает для нас целые брюковки.

Элен обвела взглядом кухню. Слишком много всего было в системе, которую она создала для семьи, тысяча тонкостей. Дед никогда сам не справится, не опустится до обменов, не будет договариваться об обезжиренном молоке или моркови, не сможет раздобыть соль или сахар, когда появится редкая возможность это сделать.

– Мы выдержим, моя дорогая. – Дед шагнул к ней и, прежде чем она успела что-то сказать, объяснить, как нужна им здесь, сгреб ее в объятия. – Я позабочусь об Агнес. А ты будешь приносить пользу, творить добрые дела, пока мы снова не воссоединимся.

Элен зарылась лицом в его пальто. Хотя запахи были не те – шерсть и мыло вместо соли и рыбы, хотя руки, обнимавшие ее, были суше и тоньше, чем раньше, и сам дед горбился, она чувствовала в нем опору.

Он поцеловал ее в щеку и, не сказав больше ни слова, вышел, сжав в руке голубую карточку. Элен слышала его шаги по шатким ступеням, шорох ткани рукава, когда он потянулся поправить шляпу.

– Нам тоже пора идти, – с прежней ровной интонацией сказала Агнес.

Элен понимала, что споры и протесты не сработают. Оставалось лишь покорно следовать за матерью. Они направились к переулку, ведущему к улице до набережной. Свернули и пошли прочь от гавани, чьи когда-то оживленные берега теперь были серыми и пустыми. Яркие старые деревянные рыбацкие суденышки сменились громоздкими белыми металлическими немецкими торпедными катерами.

– Документы взяла?

– Да, мама.

– А билет?

– Да, мама.

Агнес ускорила шаг, когда они повернули на другую улицу. Потом обе остановились, услышав стук каблуков мужских ботинок по мостовой.

Молодой офицер направлялся прямо к ним. Он был в отглаженной облегающей униформе, золотистые пуговицы блестели на солнце. Немецкие военные выглядели очень опрятно, всегда в чистой одежде, с идеальными прическами волосок к волоску. На фоне здорового цвета их лиц городские жители казались серыми, мрачными и совершенно измученными.

Агнес и Элен ждали, пока офицер приблизится к ним. И хотя они привыкли к военным за эти два года, Элен чувствовала, как напряжена мать.

– Мадам, мадемуазель, – обратился он к ним, подойдя. Французский у него был чистый, но все же с акцентом.

– Добрый день, месье, – вежливо поздоровалась Агнес. Выбора не было: приходилось вести себя как можно тише и незаметнее.

– Вы, мадемуазель, в школу идете? – спросил немец у Элен.

Солдаты часто подходили и заговаривали с ней. Когда они вели себя по-доброму и вежливо, когда они смущались, как этот молодой человек, стараясь правильно использовать французские слова, Элен хотелось ответить им. Просто поболтать, как семнадцатилетняя девушка с молодым парнем.

Она отрицательно помотала головой, как всегда стыдясь непрошеной мысли, что эти солдаты могут быть не винтиками фашистской машины, а просто людьми.

– На поезд, – ответила мать за нее, положив ладонь на талию Элен. – В Руан, повидаться с родственниками. У нас с собой есть все необходимые документы и бумаги. Хотите проверить?

– Нет, – сказал офицер и выпрямился еще сильнее. – Нет нужды. Можете идти. Доброго дня.

Они двинулись дальше по улице.

– Давай быстрее, – шепнула Агнес, когда они оказались на безопасном расстоянии от офицера, – скоро будем на месте.

Через несколько минут они уже стояли напротив маленького железнодорожного вокзала. Элен не была тут несколько лет. Скромное деревянное здание, как многие дома в городе, задрапировали огромным баннером с нацистским флагом. Белый круг с черной свастикой на полотнище кричащего ярко-красного цвета, который дед называл la parodie[2]. Возле здания стоял транспорт: черные легковые автомобили, военные грузовики, повозка, запряженная двумя красивыми вороными конями. Животные обмахивались блестящими хвостами, отгоняя мух.

Ладони у Элен вспотели от волнения. Она наблюдала за матерью в надежде уловить хоть малейший намек на то, что та передумает.

– Мама, – позвала Элен.

Агнес открыла сумку, вытащила оттуда красную записную книжку и протянула дочери:

– Она теперь твоя. Чтобы напоминать тебе о том, кто ты.

Элен не верилось, что мать расстается с записями, такими драгоценными и важными для нее.

– Храни в безопасном месте.

Элен хотела возразить, но не успела: Агнес взяла лицо дочери в ладони и приблизилась так, что девушка видела поры на носу матери, лучики морщин возле глаз.

– Делай то, чему я тебя учила, – сказала Агнес. – Ничего сверх того. Ничего другого. Понимаешь?

Элен знала, о чем речь: бездыханный кот, который вдруг вскакивает на все четыре лапы, и она, еще девочка, визжит от радости, а в глазах матери плещется ужас.

– Обещай мне! – Агнес не сводила глаз с дочери.

Элен отогнала прочь воспоминания и кивнула:

– Да, мама.

Мать отпустила ее и посмотрела на огромные круглые часы на фасаде здания вокзала.

– Ну все, иди. – Она протянула дочери саквояж. – Тебе нужно найти свой поезд. Место у окна.

– Да, мама, – повторила Элен, но продолжала стоять.

– Иди же, – поторопила Агнес, тронув легонько плечо дочери. – Мы скоро увидимся, очень скоро.

Элен сжала записную книжку, не отрывая взгляда от лица матери. Девушка помнила каждую черточку, все впадины и выпуклости лица Агнес. Черты матери не отличались ни мягкостью, ни тонкостью. Твердая линия подбородка, орлиный нос, по-мужски выступающие скулы. Но когда Агнес была в своей среде и занималась тем, во что верила, или просто раскладывала травы для сушки на кухне вместе с дочерью, грубоватое лицо обретало особую красоту. Эта красота была подобна морским волнам, набегающим на берег и сияющим в лунном свете. Элен никогда не чувствовала в себе призвания, вдохновенности и служения, которые видела в матери. В себе Элен всегда ощущала неуверенность.

– Конечно, мама, – сказала она. И больше ничего не успела сказать, даже не попрощалась, потому что Агнес развернулась и пошла прочь, оставляя бледные следы на грязной дороге.

Элен смотрела, как мать уходит вглубь по старой улице, а город просыпался. Девушка стояла с саквояжем, в другой руке сжимая билет. Агнес скрылась из виду, и вокруг остался только город с подернутым дымкой небом, отблесками моря. Спокойного, глубокого и ожидающего чего-то моря.

На улицах было темно и пустынно, когда мать Луизы, Бобби, везла дочь на машине из больницы домой. Врачи проводили обследования и анализы почти до полуночи и только тогда отпустили пациентку. Луиза в прострации смотрела в окно, где проплывали витрины магазинов, патио ресторанов с аккуратно составленными друг на друга стульями и ряды коттеджей 1920-х годов.

В голове снова и снова проигрывалась поездка в скорой, часы ожидания в приемном покое, искаженное ужасом лицо матери. И те несколько минут перед аварией, когда они с Питером поругались. Они редко ссорились, но в то утро он держался отстраненно, когда приехал отвозить ее в бассейн. В руках у него был пакет с фастфудом, на бумаге проступили жирные пятна.

Луиза подумала, что он так ведет себя из-за того, что случилось на вечеринке у Кайла, хоть Питер и уверял, что ничего не помнит. Когда они выехали из своего района, он посмотрел на нее и неожиданно спросил:

– Ты правда хочешь уехать в Нью-Йорк?

Луиза сперва не знала, как ответить, хоть и выдохнула с облегчением, что не придется обсуждать признание Питера. Но она не очень поняла вопрос. Нью-Йоркский университет несколько лет был ее главным планом. Мечта родилась в маленьком номере отеля, когда Луизе исполнилось шестнадцать. После экскурсии по университету мама громко восхищалась библиотеками, общежитием и учебным корпусом. Вечером они сидели на кровати в номере отеля и просматривали на мамином телефоне учебные курсы.