Досчитав до тридцати, она начала сначала. Полагалось вдохнуть ему воздух в рот, но, посмотрев на кровь, вытекающую изо рта, Луиза не смогла.

Она слышала позади себя голоса приближающихся людей, но ей было все равно. Нельзя останавливаться. В горле застрял крик, щеки были мокрыми, но она не сдавалась.

– Вернись, пожалуйста! – сдавленно повторила она. Неважно, слышат ли ее другие. Она даже не замечала людей на дороге, которые с жалостью смотрели на нее. Наплевать, насколько нелепо она выглядит. Она знала только одно: он должен вернуться.

Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…

Луиза внезапно надавила на грудь Питера с такой силой, что, казалось, чуть не сломала ему ребра, и в этот момент у нее внутри появился странный жар, перетек в руки, а с них – в тело Питера. Она отшатнулась, ее словно ударило молнией. Луиза в ужасе посмотрела на ладони, ожидая увидеть ожоги, какие-то признаки электрического удара, который только что прошиб все ее нервные окончания. Но ничего не было, никаких повреждений на коже.

В этот момент совсем близко она услышала рев сирен. Хлопнуло несколько дверей, к ней кто-то побежал.

Двое в синей униформе разложили носилки и оборудование. Кислородные баллоны, аптечки, шейный воротник попадали на землю.

Один из медиков стал делать Питеру искусственное дыхание, другой вколол шприц в сгиб локтя.

Луиза почувствовала, как ее тронули за плечо.

– Идем, о нем позаботятся.

Луиза подняла взгляд: над ней стоял высокий пожарный в полном обмундировании, морщинистый и седовласый. За ним тянулась дорога, нелепо мигающая неестественными сине-красными огнями на фоне светлеющего неба. Луизе снова захотелось рассмеяться. Какой абсурд! Несколько минут назад, мгновение назад Питер был с ней рядом, в машине, и они ехали в бассейн.

– Идем, нужно осмотреть тебя, – повторил пожарный вежливо, но твердо и немного сжал плечо Луизы.

Она позволила ему поднять себя, но не могла вот так взять и уйти. Если она уйдет, они прекратят реанимацию. А пока она здесь, медики не остановятся. Еще не все потеряно.

– Идемте же, – поторопил пожарный, но Луиза продолжала стоять и смотреть.

– Меняемся, – бросил санитар, и его сменила женщина.

– Проверка ритма. – Женщина присела у монитора.

У Луизы подкосились ноги, словно не желали больше держать ее. Пожарный молча подхватил ее за подмышки и практически понес к другой машине скорой помощи. Толпа почти рассосалась, зеваки разошлись по своим машинам. Никто не хотел видеть, как все кончится.

– Майк! – громко и изумленно вскрикнула женщина-медик.

Луиза замерла.

– Прекращаю массаж сердца, – сообщил Майк.

Силы вернулись к Луизе. Несмотря на протесты пожарного, Луиза вырвалась у него из рук и ринулась обратно. Санитары умолкли. Слышны были лишь шелест листвы придорожных деревьев и шум проезжавших где-то далеко машин.

Луиза прошла мимо полицейских, ее гнала вперед та твердость и настойчивость, которая вдруг зазвучала в голосах вновь заговоривших медиков. В голове билась одна-единственная мольба: вернись. Она бы все отдала, лишь бы снова услышать голос Питера, она наплевала бы на все скрупулезно продуманные планы, на Нью- Йорк, колледж и идеальное будущее – все это она отдала бы за то, чтобы он был жив.

– Синусовый ритм, – заявила женщина, не отрываясь от монитора. Ее коллега приложил пальцы к шее Питера.

Луиза добралась до них. Лицо Питера скрыла кислородная маска. У Луизы перехватило дыхание, когда она встретилась взглядом с санитаром.

Это была самая длинная секунда в ее жизни, когда весь мир балансировал на тонкой ниточке. Машины и мигающие огни исчезли на пустынной дороге. И наконец до Луизы долетели слова – раньше, чем они прозвучали, чем вырвались изо рта медика. Громкие и самые прекрасные слова, которые ей случалось слышать:

– Есть пульс.

Элен проснулась как обычно, до рассвета. В маленьком старом доме было тихо, все еще спали. Элен лежала в узкой деревянной кровати и смотрела в окно мансарды, пытаясь совладать с охватившей ее паникой.

Обычно, едва открыв глаза, Элен вскакивала с постели, натягивала одежду, залатанную десятки раз, и спускалась из своей комнатки на цыпочках по длинной лестнице в полной темноте, ведь окна были плотно зашторены. Каждое утро Элен плелась в булочную, или к мяснику, или на рынок: только так она могла приносить пользу своим родным. Она успевала прийти до того, как образовывалась длинная очередь. Каждое утро Элен упорно шагала за продуктами, это стало для нее ритуалом, невзирая на погоду. Она выходила даже в холодные зимние дни, когда землю покрывал снег, а немногочисленные рыболовецкие суда, стоявшие у пристани, поблескивали от инея.

Но сегодня Элен села в кровати и прижала колени к груди, обхватив их руками. Она силилась представить, что всего через несколько часов покинет свой дом и родных, уедет на поезде, чтобы учиться на медсестру в Отель-Дьё[1] при католическом монастыре и больнице в Руане.

– Там безопаснее, – объяснила ей Агнес как-то утром несколько недель назад. Мать только что вернулась с ночных родов, которые принимала на окраине города. Ребенок родился около полуночи, но из-за комендантского часа пришлось ждать до рассвета, чтобы пойти домой. Бледная, с покрасневшими глазами Агнес стояла у раковины. – В больнице работает моя кузина. Мы не виделись с детства, она приезжала с матерью с юга всего несколько раз. Но я ей написала, рассказала о том, что ты мне помогаешь и станешь хорошей медсестрой в госпитале. И она согласилась.

Шок от услышанного тут же сменился страхом. Элен не хотела посреди войны уезжать от мамы и дедушки в какой-то незнакомый город, где она будет совсем одна.

– Нет, – выдохнула Элен, поразившись тому, как это слово вылетело у нее изо рта. Она никогда не возражала матери. Всегда только «да, мама». Когда Элен будили посреди ночи, потому что кто-то рожал или умирал. Или когда мама просила пропустить школу, чтобы собрать ценные лекарственные растения, которые фермеры считали сорняками. Элен всегда следовала за матерью, даже когда мальчишки в школе называли Агнес ведьмой. Порой Элен хотелось быть обычной девчонкой, вести простое и понятное существование и не обладать особыми знаниями по поводу жизни и смерти.

– Это не обсуждается, – заявила Агнес.

Элен посмотрела на волдырь на ладони. За день до этого разговора она помогала с уборкой в их лавке, торгующей морепродуктами, которая располагалась внизу. Когда-то магазинчик полнился соленым запахом океана и громкими голосами рыбаков. Сейчас он пустовал, но уборка была важной частью распорядка дня, крошечным актом сопротивления. Агнес молча приложила ладонь к волдырю дочери. Знакомое тепло разлилось по коже. Ощущение было привычным: с самых ранних лет с ним были связаны ссадины на коленках, ожоги от печки и особое чувство, когда боль уходила от прикосновений матери.

Агнес убрала руку – волдырь исчез. Чудо для любого человека, но только не для Элен, в теле которой, как и в теле ее матери, жила эта сила. Со стороны происходящее казалось фокусом. Или колдовством. Но для Элен магия была сутью ее матери, текущей по венам, такой же естественной, как лунные приливы и отливы.

– Ты можешь принести пользу, – сказала Агнес, – им нужны медсестры.

– Но я не медсестра, мам. – Элен рассматривала пятнышко на месте недавнего волдыря. – И если там узнают, на что мы способны, нас возненавидят.

В ее голосе сквозила мольба маленькой девочки. Элен не понимала, как кузина матери работает в таком месте, где ее осудят за тайный дар, если только узнают о нем. Церковь веками преследовала их предков, обвиняя в колдовстве и пособничеству дьяволу. Именно поэтому их дар и был тайной.