— Мы так строили семь тысяч лет назад, — задумчиво сказал Когис.

— Не сравнивай, — ответил я. — Мы не душили собственную планету.

— Оценочное суждение, — заметил Ноир.

— Нет. Запах.

К городу я подошёл ближе к вечеру. И вот там операция почти закончилась, не начавшись. Сначала я услышал шум: крики, сигналы коробок на колесах, музыка, разговоры, ужие запахи. Десятки, сотни, тысячи тел, сжатых в одном пространстве.

Я привык к базам. К рынкам. К военным портам. К местам, где много разумных существ. Но это было другое Хаос без формы.

И посреди этого хаоса — женщины.

Везде.

На тротуарах, у остановок, у магазинах. Одни, группами, молодые, старшие. С открытыми волосами, с открытыми руками, с открытыми шеями. Без сопровождения. Без охраны. Без знаков принадлежности роду.

Они шли, смеялись, спорили, несли пакеты, говорили в маленькие прямоугольники, махали руками, толкались плечами с самцами и даже не понимали, насколько невозможной выглядит эта картина.

Я остановился. Мозг на несколько секунд отказался обрабатывать увиденное. Фильтры работали. Я это чувствовал. Но дело было не только в феромонах.

Дело было в мире. На Аттере самка — редкость. Ценность. Риск. Причина войн, союзов, охраны, правил, запретов, крови. У нас тоже

А здесь… Здесь они просто переходили дорогу.

Свободно.

Беззаботно.

Так, будто Вселенная не должна была остановиться и пересчитать их всех.

— Сет? — голос Когиса донёсся будто издалека.

Я не ответил, молча передал изображение. Потом ещё одно, и ещё. На канале стало тихо. Совсем. Даже шибарийцы заткнулись.

— Дан, — сказал я наконец. Голос получился глухим. — Я возвращаюсь.

— Причина?

— Их слишком много.

Я не знал как подобрать слова

— Женщин?

— Самок, — резко поправил я и тут же стиснул зубы. — Если я среагирую хоть на одну из них неправильно, операция сорвётся. Тут даже фильтры не помогут. Это не запах. Это… — я оглянулся на улицу, где две девушки, смеясь, прошли мимо группы мужчин, и никто не попытался их остановить. — Это ошибка мироздания.

Драст молчал недолго.

— По-твоему, зачем я взял лучших инженеров в области медицины?

Я медленно выдохнул.

— Ты предусмотрел и это?

— Я предполагал, что данные Сии могут быть неполными.

Шибарийцы на канале явно расправили плечи. Даже через связь чувствовалось их самодовольство.

— Передайте ему вторичный блок стабилизации, — приказал Драст. — Сет, активируй маяк. Через порт получишь усилитель фильтрации и нейромодуль подавления реакции. Временный. На несколько часов хватит.

— Ты понимаешь, что я потом откручу тебе хвост?

— Понимаю.

— Медленно.

— После возвращения.

Вот поэтому Драст и был хорошим капитаном. Он не спорил с очевидным.

Через мини-порт пришёл крошечный контейнер. Установка заняла несколько минут и была неприятной. Новая волна холода прошла по носовым перегородкам, затем ниже, к горлу и груди. Мир будто отдалился на шаг. Запахи притупились. Реакции стали ровнее, не исчезли совсем . Но теперь я снова мог думать.

— Стабильно? — спросил Драст.

— Относительно.

— Продолжаешь миссию.

— Есть, капитан.

Когис тихо добавил:

— И не засматривайся.

— Я запомню это, когда буду выбирать тебе место захоронения.

— Принято.

Дальше Ноир вывел маршрут.

Больница находилась в центральной части города. По местным меркам — крупное медицинское учреждение. По нашим — странное скопление коридоров, устаревших приборов, человеческой боли и бумажных ритуалов.

Добирался я долго.

Слишком долго.

Земля оказалась планетой, где расстояние измерялось не только длиной пути, но и количеством препятствий: дороги, толпы, переходы, сигналы, машины, запахи еды, запахи грязи, запахи страха, запахи лекарств, запахи старости.

И женщины.

Везде женщины.

Я учился не смотреть.

На Аттере не смотреть на чужую самку — уважение и безопасность. Здесь не смотреть было почти невозможно, потому что они сами занимали пространство. Не прятались и не ждали разрешения. Не уступали дорогу просто потому, что рядом самец.

Одна даже толкнула меня плечом и бросила:

— Смотреть надо, куда прёшь!

Я замер. Потом понял перевод. Потом решил, что если эта планета выжила, то только потому, что её самки тоже воинственные.

К вечеру я дошёл до больницы.

Здание встретило меня облупленными стенами, запахом антисептика, усталости и безысходности. У входа курили люди в белой одежде. Рядом спорили двое мужчин. Женщина с ребёнком ругалась в маленький прямоугольник. Старик на лавке кашлял так, будто его лёгкие давно подали прошение об увольнении.

Я остановился у ограды и отсканировал корпус.

Внутри было много людей, больных, мало порядка.

Но именно здесь могла находиться цель.

Я включил связь.

— Дошёл.

— Что видишь? — голос Драста стал тише.

— Лечебница. Если это можно так назвать.

— Да. Здесь найдёшь нужное сердце.

Я посмотрел на окна. За одним из них кто-то умирал. За другим кто-то надеялся.

А где-то внутри этой человеческой, шумной, грязной, хаотичной лечебницы находился орган, который должен был спасти астниеру моего капитана.

Для нас — задача. Для них — жизнь. Я тогда ещё не знал, насколько это окажется важным.

— Начинаю внедрение, — сказал я.

И вошёл внутрь.

Глава 3. Кислородный вентиль

Теперь моя жизнь делилась не на “до” и “после”, а на смены, больничные коридоры, выплаты, ремонт квартиры и реанимацию.

Я сидела рядом с Верой и держала её прохладную ладонь. Когда-то она была маленькой, мягкой, суетливой, с вечным: “Маш, ну не ругайся”. Сейчас казалась практическим пособием по анатомии: скелет, обтянутый желтовато-серой кожей, опутанный проводами и трубками.

— Всё будет хорошо, — сказала я.

И тут же поморщилась. Ненавидела эту фразу. Слишком часто её говорят, когда не могут предложить ничего полезного.

— Ладно, вру, — прошептала я. — Я не знаю, будет ли хорошо. Но пока я живая, плохо окончательно не будет. Договорились?

Аппарат ответил ровным писком, я сжала её пальцы.

— Завтра у меня смена. Так что жди меня послезавтра. И попробуй только не дождаться.

Ответа, конечно, не было. Только ровное дыхание аппарата, тонкие трубки. Только кожа, кости и моя идиотская вера, за которую я цеплялась зубами.

Я вышла из реанимации, вытирая щёки рукавом. Коллеги смотрели жалостливо. Это раздражало почти сильнее равнодушия. Сочувствовать легко, когда чужая боль не требует от тебя ничего, кроме скорбного лица.

А мне нужна была не жалость.

Мне нужны были деньги.

И вот тут начиналась самая мерзкая часть моей жизни.

Человек, которого я ненавидела, оплачивал программу поддержки пострадавших. Благодаря этой программе Вера до сих пор была жива. Искусственное поддержание жизни — удовольствие дорогое. Моей зарплаты медсестры, пусть и старшей, хватало разве что на то, чтобы не умереть самой. И то без излишеств.

Все сбережения ушли детективу. Ремонт квартиры после землетрясения жрал остатки сил и денег. Стешу пришлось одать родилям на содержание. А теперь ещё начали поговаривать, что финансирование сократят.

Средства, видите ли, нужны пациентам с более оптимистичными прогнозами. А Вера… простите за медицинскую честность… “лежачий овощ”.

Я ненавидела этого политика. И была ему благодарна. От этого хотелось выть.

Потому что благодарность к человеку, который мог быть виновен в исчезновении Аньки, ощущалась как предательство. Как грязь под кожей. Как необходимость улыбаться палачу, потому что именно он держит руку на кислородном вентиле.

Если понадобится, я пойду к нему.

Буду просить. Давить. Торговаться. Умолять тоже буду, если другого выхода не останется. Хоть на коленях перед этим безупречно выглаженным чудовищем встану, лишь бы он продолжил платить.