Намного легче было поверить, что у капитана свои причины. Что он спасал свою астниеру. Что у этого желтоглазого просто не было выбора.
Но легче — не значит честнее. Даже если он исполнитель, его руки всё равно были в крови.
— Вы думаете, это так легко? — спросила я.
Слёзы вызвать оказалось нетрудно. Слишком много всего скакало внутри. И слишком трудно постоянно напоминать себе, кто стоит перед тобой, когда этот Доусет рядом включает своё обаяние и магнетизм на полную катушку.
Он растерялся. Оказывается, женские слёзы обезоруживают не только наших мужиков. Желтоглазый едва не подавился воздухом, который так старательно фильтровал. Взгляд забегал по стенам. Рука нырнула в гриву. Он даже переступил с ноги на ногу.
Надо же. Космос, патриархат, когти из костяшек — а слёзы всё ещё работают.
— Давайте попытаемся? — мягко предложил он, присаживаясь рядом. — Я вам помогу. Хотите, расскажу о Союзе и о населяющих его расах? Уверен, вам это будет интересно и поможет отвлечься от тоски по родине.
Как легко было поддаться. Просто на секунду. Забыть обо всём. Позволить кому-то другому говорить спокойным голосом. Я ведь вовсе не женщина-вамп и не холодная расчётливая акула, в которую пыталась себя превратить.
Я могла быть настойчивой. Но по головам никогда не ходила. Если продолжу в том же темпе, если переступлю через себя окончательно, то вскоре убью в себе доброго и отзывчивого человека.
А я не хотела. Я хотела остаться собой.
— Хочу, — всхлипнула я.
И в этот раз — искренне. Я не простила. Нет. И не забыла. А если шанс отомстить однажды сам упадёт мне в руки, я ещё посмотрю, насколько крепко держится моя новая мораль.
Но намеренно рвать себе душу ради мести прямо сейчас я больше не могла. Я устала. Господи, как же я устала. Наверное, это и было моим предательством.
Я хотела жить. И радоваться жизни. Хотя бы когда-нибудь. В ответ на моё “хочу” Доусет осторожно обнял меня. Сначала я напряглась. Потом не отстранилась.
Он начал мягко покачивать меня, что-то успокаивающе стрекоча на своём языке. Я не понимала слов, но тон был низкий, ровный, почти убаюкивающий. Это принятие его утешения добавило в душу ещё больше горечи. Потому что мне не было неприятно.
Наоборот.
От его ласковых поглаживаний я чувствовала себя маленькой девочкой, которую утешает взрослый мужчина. Сильный. Тёплый. Уверенный, что сейчас всё плохое можно хотя бы ненадолго отодвинуть.
От этого я зарыдала ещё горше. Принимая собственный эгоизм. Переставая бороться с собой. Я ничего не забуду. Но специально искать этот шанс больше не буду.
Я просто попробую жить дальше. Отпустить прошлое полностью не получится. Но хотя бы перестать каждый миг держать его зубами.
Пока я вела внутреннюю борьбу и заключала шаткое перемирие с собственной совестью, Доусет тёрся носом о мои уже почти сухие волосы. Он перестал говорить.
Теперь то ли порыкивал, то ли шипел одобрительно. А я отчётливо ощущала вибрацию его грудной клетки под своей щекой. Тарахтение. Почти кошачье. Почти успокаивающее.
Я запрокинула голову, чтобы сказать, что уже успокоилась и готова к налаживанию контакта. Но Доусет понял этот самый контакт по-своему.
Стоило мне приоткрыть рот, как он наклонился и коснулся моих губ. Сначала мягко. Осторожно. Будто пробовал на вкус. Я не оттолкнула. То ли не успела, то ли не захотела. Не знаю.
Эмоциональный всплеск ещё не отпустил, и я позволила этот поцелуй. Возможно, из слабости. Возможно, из усталости. Возможно, из затаённого любопытства — насколько сильно соплеменники Доусета отличаются от людей.
Поначалу поцелуй был почти ласковым. Но постепенно становился глубже. Жаднее. Мои губы неспешно, со вкусом пили. Его властность давила не грубо, а уверенно, обещая покровительство. Его рот будто говорил со мной без слов: утешал, успокаивал, обещал защиту.
Он слегка сжал мою нижнюю губу, затем зализал “пострадавшее место” языком. И я поддалась этому мягкому напору. Слишком остро реагируя на утешение. Слишком долго оставаясь без опоры.
Каждой женщине, как бы она ни хорохорилась, иногда хочется быть слабой и защищённой. Из меня вырвался едва слышный стон. Капитуляция, тела.
Губы едва раскрылись — и Доусет, в отличие от меня, явно прекрасно владел собой и понимал, что делает. Он не потерял ни секунды. Уверенно нырнул языком в приоткрытый рот, мягко заставляя раскрыться шире.
И вот тут где-то глубоко внутри, под усталостью, под горечью, под обманчивым теплом чужих рук, тихо шевельнулась мысль:
Маша, а ты точно понимаешь, куда сейчас падаешь?
Глава 10. Глыба льда или Не стоит благодарности
Моя уступка была вознаграждена одобрительным рокотом. Низким. Глухим. Почти звериным.
Доусет крепче удержал мой затылок, перебирая пальцами влажные волосы. Его грудная клетка ходила под моими ладонями, и это живое, тяжёлое движение почему-то действовало сильнее любых слов.
Он целовал уверенно.
Сначала мягко, почти осторожно, будто давал мне возможность отступить. А потом глубже, настойчивее, требовательнее. Не грубо — нет. Но с той спокойной властностью, от которой у женщины внутри просыпается что-то древнее и глупое.
То самое, которое не спрашивает, кто перед тобой. Я глухо выдохнула ему в губы, не то пытаясь оттолкнуть, не то наоборот — удержать ближе. Его руки не давали мне дёрнуться, но и не причиняли боли. Просто удерживали так, будто я уже стала частью его пространства и любое моё движение теперь тоже принадлежало ему.
От этого внутри поднималась волна злости. И возбуждения. Самое мерзкое сочетание из возможных.
Он целовал меня так, словно изучал. Губы, дыхание, реакцию, слабые места. Стоило мне чуть вздрогнуть — он тут же менял нажим. Стоило сорваться тихому звуку — возвращался к тому же движению снова.
Опытный, зараза. Слишком опытный. Когда его губы спустились к шее, я невольно запрокинула голову. Горячее дыхание коснулось кожи под ухом, и меня прошибло так, что пальцы сами вцепились в его красные волосы.
Доусет низко зарычал, одобрительно так. Вот тут разум, который до этого стоял в стороне с табличкой “я предупреждал”, наконец подал признаки жизни.
Маша, ты вообще понимаешь, что делаешь? Нет. Не понимала. И, что совсем уж стыдно, в тот момент не особенно хотела понимать.
Он снова вернулся к моим губам. Поцелуй стал жаднее. Глубже. Властнее. В нём уже почти не осталось утешения — только голодное, цепкое желание, которое ловко подстраивалось под мои ответы.
Я плавилась. Ненавидела себя за это, но плавилась.
Он не коснулся груди. Не сделал ничего такого, что я могла бы потом назвать грубым или откровенно непристойным. Но завёл меня сильнее, чем многие мужчины до него, которые считали себя, страшно сказать, мастерами женского удовольствия.
И это было унизительно. Невыносимо унизительно.
Я попыталась сдвинуться на его коленях, инстинктивно ища большего трения, большего давления, хоть какого-то облегчения этого разгорающегося зуда под кожей.
В ответ Доусет резко сжал мои бёдра. Не больно. Но достаточно властно, чтобы остановить. Потом одной рукой взял меня за волосы, заставляя поднять голову.
— Тьера, посмотрите на меня.
Я попыталась. Честное слово, попыталась.
Но взгляд расплывался, дыхание сбилось, тело требовало продолжения, а голова, наоборот, отчаянно пыталась собрать остатки достоинства в одну кучку и хотя бы накрыть их салфеткой.
— Посмотрите на меня, — повторил он.
На этот раз жёстче. Я сфокусировалась на его лице. И увидела глаза. Жёлтые. Холодные. Почти ледяные. Солнце должно греть, а не обжигать холодом.
Эта мысль отрезвила мгновенно. Женское самолюбие взвыло. Я сидела на нём, растрёпанная, тяжело дышащая, с губами, которые всё ещё помнили его рот. А он смотрел спокойно. Собранно. Слишком контролируемо.
Да, грудь у него тоже двигалась чаще обычного. Да, тело подо мной было горячим. Но лицо… На лице не было того безумия, которое я уже успела приписать нам обоим. И это ударило не хуже пощёчины.
