Я успеваю забыть, как выглядит свет. Успеваю привыкнуть к новому подвалу, к новым цепям, к новой боли. Я почти научился не думать. Отключиться. Стать камнем.

А потом открывается дверь, и я слышу шаги. Лёгкие, почти невесомые. И звон колокольчиков.

Меривель.

Она останавливается на пороге, смотрит на меня. Сверху вниз. С легкой, брезгливой улыбкой.

— Жив, — говорит она. — А я уж думала, не успею.

Я молчу. Говорить не о чем.

— Ты не рад меня видеть, Эйрнан? — она наклоняет голову, притворно-печально. — А я так старалась. Нашла тебя. Выкупила у этих… дикарей. Ты даже не представляешь, сколько они запросили.

Я смотрю на неё. В голове — пустота. Только боль и железо.

— Зачем? — спрашиваю. Голос хриплый, чужой. Я не узнаю его.

— Зачем? — она смеётся. — Ты ещё спрашиваешь? Ты мой, Эйрнан. Всегда был моим. Просто иногда забывал об этом.

Она делает шаг вперёд, и я чувствую её запах — сладкий, цветочный, удушающий. Так пахнут ночные фиалки. И смерть.

— Ну как? — участливо говорит она и протягивает руку, едва касаясь моей щеки. — Ты жив, это главное. Хоть ты и мятежный лорд, но… помня нашу старую дружбу…

Она снова смеется.

— Я и не ожидала, что буду так рада тебя увидеть. А ты, мой милый?

— Это ты…

Я не спрашиваю. Я вдруг понимаю, что все невероятные мысли о предательстве и странных стечениях обстоятельств — вовсе не такие уж невероятные и сводятся к одному источнику.

— Много же тебе потребовалось времени, чтобы догадаться. Зря отец называл тебя умнейшим из бессмертных, зря хотел нашей свадьбы. Такой зять ему бы не понравился.

Она склоняется ко мне совсем близко.

— Я не злопамятна, Эйрнан. А вот хорошее помню. Принеси мне новую клятву. И я приму ее. Будешь служить мне. И я позволю тебе жить.

— Позволишь жить? — переспрашиваю я. — Ты уже позволила. Я здесь. В твоей тюрьме.

— В моём дворце, — поправляет она. — Будешь жить во дворце. Иногда — выходить на охоту. У тебя будет кров, одежда, даже слуги, если захочешь. Всё, кроме свободы.

— А если откажусь?

Она улыбается. Она улыбается как всегда, но за нежностью я вижу хищный яд.

— Тогда ты останешься здесь. На много лет. Я не казню тебя, Эйрнан. Это было бы слишком милосердно. Ты будешь сидеть в этой камере, без магии, без света, без надежды. И будешь помнить, что сам выбрал это. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду своей бесконечной жизни.

Я закрываю глаза.

Она не лжет. Я знаю её. Она будет ждать. Десять лет. Сто лет. Столько, сколько понадобится. Потому что её терпение — это часть игры. И она всегда выигрывает.

— Да, — говорю я. — Но я хочу плату.

— Торговаться имеет смысл там, где ты можешь заплатить, Эйре. Здесь же не тот случай, — нежно улыбается королева. — Или я чего-то не знаю?

— Ты хочешь моей клятвы? Я дам. Ты заплатишь в обмен.

Она смеется, глядя на меня. Но спрашивает цену.

— Те, кто служил мне. Те, кто жив…

— Они принесли клятву мне, Тирн. Ты ведь больше не владыка холма.

— Все?

— Нет. Горстка принципиальных глупцов всегда найдется, мой дорогой. Так чего ты хочешь.

— Ты отпустишь их. Дашь возможность покинуть твои земли. Не будешь преследовать. Забудешь об их существовании. И тогда ты получишь мою клятву.

— Не много ли просишь, Эйрнан? — неожиданно зло спрашивает девушка, которую я всегда считал милой и нежной.

Не много. Меривель заплатила бы и больше.

— Дай мне свое слово, и я принесу клятву, — повторяю я.

— Я принимаю твою цену, — отвечает королева. — Клянешься ли ты?

— Да.

— Громче, — требует Меривель. — И смотри на меня. Хочу видеть твои глаза, когда ты будешь клясться.

Я поднимаю голову. Смотрю на неё — прекрасную, холодную, чужую.

— Я согласен, — повторяю громче. — Я клянусь служить тебе. Верно. До конца.

— Я не слышу твоих слов. Громче, Эйрнан Ан Тирн.

— Я клянусь, — повторяю я.

Она удовлетворенно кивает. И воздух вокруг начинает сгущаться.

Я чувствую это раньше, чем вижу. Магия — ее магия, липкая, как смола. Она обволакивает меня, проникает под кожу, находит то, что осталось от моей силы, и сжимает.

От моей королевы ко мне тянутся тонкие магические нити, обвивают запястья, щиколотки, шею. Ложатся поверх старых шрамов от железных оков.

— Это, — говорит Меривель, — чтобы ты всегда мог вовремя вспомнить, кому служишь.

Нити сжимаются.

Я не могу сдержать крика.

А она смотрит. Улыбается. С наслаждением слушает, как я захлебываюсь в боли и крике. А когда всё заканчивается, наклоняется и говорит почти ласково:

— Добро пожаловать домой, мой верный охотник.

Я лежу на каменном полу, мокрый от пота, в собственной крови и рвоте, с багровыми клеймами, выжженными по ее прихоти. Я больше никогда не буду свободен.

Глава 47

Я сбился со счета. Я не хочу считать. И не хочу помнить.

Но кто-то вцепляется в мое плечо и трясет, настойчиво зовя меня по имени.

Ночь. Лондон. Квартира.

Я просыпаюсь от крика.

Моего крика.

Сердце колотится где-то в горле, лоб мокрый, простыня сбилась. Я сажусь на кровати, тяжело дышу, и чувствую — багровые нити пульсируют. Меривель напомнила. Снова.

Встаю, иду на кухню, наливаю воды. Надо успокоиться. Или хотя бы попытаться.

Руки дрожат. Я сжимаю стакан, смотрю на свои руки. Сколько раз они сжимали меч? Сколько раз — хотели бы сжать её горло?

Сейчас хочу только тишины.

Но слышу шаги. Лёгкие, неуверенные. Останавливается в дверях.

«Эйрнан».

Я не оборачиваюсь. Не могу. Если я посмотрю на неё сейчас — и увижу в её глазах жалость?.. А жалость я не вынесу. Жалость — это то, что Меривель чувствовала, глядя на меня в подвале. Жалость — это оружие. От меня и так почти ничего не осталось. Я не могу больше.

Оковы моей клятвы снова сжимаются.

Кричать нельзя.

Потом боль становится терпимой. И я наконец могу произнести несколько слов:

«Иди спать, Гвен. На сегодня представления закончены».

Но она все равно остается. Я слышу её дыхание, запах — травы, дым, что-то тёплое, человеческое. Иное.

«Я не заслужила, чтобы вы меня обижали. Я всего лишь пришла спросить, не нужна ли вам».

Обижена. Я резко оборачиваюсь. Хочу сказать ей: не нужна. Никогда не была нужна. Убирайся, пока я не сказал что-то, о чём пожалею через минуту.

Горло опять сдавливает. Сильно и властно. От боли я готов выть. Умолять, чтобы все это прекратилось.

Девочка смотрит на меня. С вызовом и испугом. И боится она за меня. Это хуже жалости.

А потом разворачивается и уходит.

Я остаюсь один. Смотрю на дверь, за которой она скрылась.

«Представлений больше не будет», — говорю я в пустоту. Голос звучит неестественно, тяжело.

Я нарушил приказ. Глупо. Опасно. Безумно.

Но когда она стояла передо мной — испуганная, растерянная, рыдающая от безысходности и страха, с багровым следом от пощёчины — я не мог оставить её там. Не мог позволить им прикоснуться к ней. Не мог смотреть, как над её душой будут издеваться, резать на кусочки, как когда-то мою.

Меривель отдавала распоряжение Гвен, напоминая и мне, и ей, кто здесь реальный хозяин. Наверное, улыбалась. Хотела, чтобы я сорвался? Чтобы дал ей повод?

Я сделал единственное, что мог.

Не позволил этому случиться.

Не потому что… ревновал. Не потому что хочу её для себя. Хотя и это тоже.

А потому что я знаю, что значит «прислуживать» в постели королевских лордов. Я знаю, как они ломают. Как вынимают душу по кусочкам, улыбаясь и говоря комплименты. Как после этого остаётся пустая оболочка, которая умеет только улыбаться в ответ и делать то, что велят.

Я не хочу, чтобы Гвен стала такой.

Я не хочу смотреть, как её ломают так же, как ломали меня.

Пусть Меривель делает со мной что хочет. Пусть нити моей клятвы сжимаются до тех пор, пока я не закричу. Пусть напоминает мне каждую секунду, кто я и кому принадлежу.