Часы мигнули снова, показывая время. Четыре. Почти час, как он вышел. Встала, накинула его рубашку, которая висела на стуле, и вышла в коридор. В квартире было темно, только в одном из дальних помещений пробивался свет.

Я нашла его за столом на кухне.

Он сидел, опустив голову на сложенные руки. Рядом стакан с водой — наполовину наполненный, — и мокрое пятно на столешнице. И тонкие багровые нити вокруг.

— Эйрнан.

Он поднял голову. Молчал.

— Я не могу ничем помочь? — спросила я тихо.

— Иди спать, Гвен. На сегодня все представления закончены.

Это прозвучало грубо.

— Я не заслужила, чтобы вы меня обижали, — я очень старалась говорить спокойно. — Я всего лишь пришла спросить, не нужна ли вам. И если не нужна — отлично, тогда я пойду.

Никуда я не ушла, конечно. И сон пропал, уснуть мне теперь не удасться, и было обидно. И еще — никакой эмпатии. Надоело, правда. Сколько раз я оправдывала все его выходки… ладно, одну. Только одну. Но я ничем не заслужила такого обращения и сейчас!

— Я вижу их, — сказала я. — Я знаю, что вам больно из-за этих нитей.

Он поднял голову.

— Что ты видишь?

— Нити. Багровые. Они вокруг везде. На запястьях, на груди. На горле.

Он смотрел на меня долго.

— Значит, полукровка, — сказал он наконец. — И что еще?

— И синие нити тоже, сейчас.

Я протянула руку к нему и между нами проявилось сине-голубое свечение.

— И между другими. Иногда вижу. И знаю, почему они связывают двоих. Или что делают, или… — я окончательно запуталась, не зная как объяснить. Мне казалось, что я стою посреди бушующего огня стихий (как бы примитивно это не звучало), самое разнообразные разных форм разных размеров разных цветов тянутся к этому огню, окружающему меня.

— Ты же их видишь?

— Что именно? — он смотрел на меня равнодушными и пустыми глазами, как тогда, в особняке… но хоть без ненависти…

— Ничего, — я опустила руку и нити, связывающие нас, стали едва видны. Но не пропали. — Багровые причиняют тебе боль. Почему?

— Мне просто напомнили еще раз кто я и кому принадлежу, — жестко оборвал он. — Синие… голубой и синий — цвета моего двора. Ты знаешь. И впредь поменьше проявляй любопытства. Иди. Пожалуйста, иди спать. Не мучай меня еще больше. Мне нужно побыть одному. Иди.

Я ушла. Устроилась на диване в гостинной — в спальню заходить не хотела и не могла — и смотрела на тьму за окном. Тьма была везде: она проглотила дома, тротуары, фонари, снег, небо — все, полностью, и подбиралась все ближе и ближе, сливаясь с миром, превращая его в нереальный морок тяжелого сна.

Глава 46

Я не помнил, сколько прошло времени.

Дни? Недели? Месяцы? Время потеряло для меня смысл. Были только боль — и ожидание. Чего? Смерти? Освобождения? Я уже не помню, чего хотел в начале. Но очень скоро все мои желания свелись к одному: чтобы это кончилось.

Железо.

Широкие обручи на запястьях, на щиколотках, на шее, на груди. Врезаются в кожу, жгут, не дают забыться даже на секунду. Магия во мне сворачивается, шипит, как саламандр на огне. Я чувствую, как я умираю. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Схожу с ума от боли. И не остается больше сил терпеть.

Подвал. Сырость. Запах гнили и моей собственной крови. Я сижу, прислонившись к стене, и смотрю в потолок. Там нет ничего. Только камень. Только тьма.

Иногда они приходят. Проверяют, жив ли я. Спрашивают что-то — я не отвечаю. Английский? Французский? Иное какое-то наречие людей? Я давно перестал различать. Удары, которых я почти не чувствую. И снова вопросы. Пока я не перестаю реагировать совсем.

Иногда я думаю о Меривель.

Нет, не о той, что стала королевой. О той, другой. Которая смеялась, запрокинув голову, и чьи волосы пахли зимними цветами. Которая говорила, что я — её скала, её опора, её будущее.

Я был дураком.

Я думал, она предложила мне свое сердце из расчёта. Из политической выгоды. Я думал, она поймёт отказ, потому что она умна. Потому что она ставит разум выше чувств.

Я не учёл двух вещей. Она была девушкой. И она была влюблена.

Влюблённая женщина не прощает отказа.

Я усмехаюсь — и морщусь от боли. Губы разбиты, покрыты запекшейся коркой, которая при малейшем движении трескается.

Гарнизоны королевы покинули мои земли. Грань истончилась. Люди пришли с железом и огнём. Мои вассалы погибали один за другим, а я не мог им помочь. Меня обвинили в измене. Двор Зимнего Сна перестал существовать. Замок пал. Земли были выжжены и разорены. Ритиэйль, что цвели там, где ступала нога наследника, засохли за одну ночь.

А я оказался здесь. В железной клетке. Потому что те, кто обещал помощь, предали. Или погибли.

Я закрываю глаза. Забыться. Хоть немного. Но это невозможно. Мне никуда не деться от памяти. И от боли. От постоянной, сводящей с ума боли.

Однажды раздались шаги — тяжёлые, неторопливые. Несколько человек. Останавливаются перед дверью. Лязг засова. Свет — резкий, масляный, от факела — бьёт по глазам, и я щурюсь, но нет сил даже отвернуться.

— Ебать, ещё жив, — говорит кто-то. Голос равнодушный, будничный, будто он разочарован. — А я думал, уже всё, догнил.

— Повезло уёбку, — отвечает второй. — Только нам теперь с ним возиться.

— Да похер, заплачено. Давай, помогай, я один что ли буду тут теперь корячиться? — зло говорит кто-то третий.

Рывком, не церемонясь, чьи-то руки поднимают меня. Оковы впиваются в запястья, и я сдерживаю стон, едва сдерживаю, из последних сил. Чертова гордость, но я лучше сдохну, чем доставлю им удовольствие.

— Смотри, дергается ещё, — первый пинает меня в бок. — Крепкий, сука.

— Сколько он уже здесь? — спрашивает второй.

— А хрен его знает. Я заступил месяц назад, он уже был здесь. Ну и воняет, бля… — первый отворачивается, сплёвывает. — Поднимайся, падаль, клиент ждёт.

— Он точно не сдохнет?

И снова пинает меня, теперь в голень. Я сжимаю зубы.

— Слышь, ты, эльфийская рожа. Скажи что-нибудь, чтобы этот сосунок отъебался.

Я молчу.

— Немая падаль, — второй сплёвывает мне под ноги. — Да похер. Грузим.

Меня хватают за ошейник, как мешок. Волокут по каменной кладке — сам я не успеваю за моими мучителями.

Холод — резкий, зимний — бьёт в лицо, и я делаю вдох, глубокий, жадный, как будто в первый раз. И задыхаюсь. Снег слепит глаза. Я не видел света так долго, что он кажется мне огнём. Тошнит от свежего воздуха, от малейшего движения.

Где-то в стороне еще один голос, совсем молодой, бормочет:

— А кто за него заплатил-то? Столько монет отвалил…

— А тебе какая разница? — рявкает первый. — Дело делай, пасть закрой.

— Да я ничего… — бормочет тот. — Просто… он же эльф. Кому он нахер сдался?

— Тому, кто золотом платит, — второй хватает меня за волосы, запрокидывает голову. Свет факела бьёт в глаза. Я почти не могу стоять, но он держит крепко. — Смотри, запомни: ты ничего не видел. Никого не было. Понял, щенок?

— Понял, понял…

Меня бросают на дно повозки. Железных обручей нет, но руки накрепко связаны за спиной. Кто-то накрывает меня рогожей — пахнет конским потом и гнилой соломой. Так нестерпимо мерзко, что меня рвет прямо на мокрую холодную солому.

— Трогай, — командует кто-то.

Повозка дёргается. Я лежу, глядя в темноту сквозь дыры в мешковине, и чувствую, как раны продолжает жечь. Но теперь — слабее. Почти терпимо. И я уже почти ничего не чувствую.

Дорога занимает много времени. Или немного? Я потерял счёт.

Кормят какой-то жижей, насильно. Видно, и правда заплатили хорошо… только бесполезно. Мне так плохо, что проглотить это месиво сил почти нет. Я не различаю даже день ли вокруг, ночь ли, где я.

Потом — снова подвал. Но другой. Суше. Чище. Пахнет не гнилью, а камнем и холодом. Я не знаю, где я. Но чувствую магию. То, что я в своем мире снова становится однажды очевидно.