Не помогало.

Он вернулся днем. Солнце все еще оставалось на небосклоне, но светило уже лениво, неярко, готовилось к вечеру. Я почувствовала его присутствие за минуту до того, как дверь коридора открылась. Как собака… сравнение не очень, но только это мне пришло в голову.

Он вошёл, не глядя по сторонам. Куртка и рубашка расстегнуты — пытался ослабить давление на груди. Волосы растрепались — он не носил их так никогда.

— Господин, — позвала я. Встала, сделала шаг к нему.

— Все нормально, — сказал он. — Жарко. Возьми.

Куртку — промокшую от пота — он скинул мне на руки, и еще больше распустил шнуровку рубашки.

— Что они делали?

— Обычный отчет. Но пришлось подождать. Куртку не дали снять — жара невыносимая. А окна закрыты. Воздух тяжёлый, пахнет воском и старыми бумагами.

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

— Стол длинный, чёрный. Сначала один лорд. Потом второй. И одни и те же вопросы. Знакомые игры. Не бери в голову.

— Все опять из-за меня…

— Ерунда, — он посмотрел на меня. — Думаешь, не вызвали бы и без тебя? Все равно это случилось бы. Охотой раньше, охотой позже.

— Значит, все обошлось?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Но тебе придется запомнить: мы были в Северном лесу. А больше тебе знать ничего не нужно.

Я сжала его руку.

— Я запомню. А что я делала?

— Об остальном рассказывай смело. И правду. Лгать не вздумай, — жестко предупредил он. — Как бы тебе ни хотелось.

Он оглядел комнату.

— Принеси мне свежую рубашку. И мой камзол. И куртку с лисьим мехом. Эту высуши и убери.

— Вы… уходите?

— У меня достаточно обязанностей, — спокойно ответил он. — Забери.

На руки мне была скинута мокрая рубаха.

Когда я вернулась со свежей одеждой, он умывался у чаши с водой. И выглядел куда лучше. Он уже успел собрать мокрые волосы в привычный хвост. Забрал у меня чистую одежду. Я смотрела, как быстро, небрежно, не глядя, он шнурует ворот рубашки, застегивает камзол. Привычно набрасывает куртку поверх…

А потом он поцеловал меня. И вышел.

Мы ждали долго. Броуни выкатился из-под кресла и забрался по мне на колени.

Он устраивался, фырчал, бормотал что-то резкое и кажется был не в духе.

А я столько дней не приносила ему блюдце с подношениями…

— Ты чего не спишь? — спросила я, помогая комочку устроиться.

«А ты чего не спишь?» — огрызнулся он.

— Я думаю.

«О нём?»

— О нём. И о тебе.

Мне как-то странно было думать, что вот это непонятное существо старше даже той легенды, что мне рассказал ночью Ан Тирн.

Броуни вздохнул — так тяжело, будто нёс на себе весь этот груз тысячелетий.

«Он хороший, — сказал броуни. — Только он не всегда говорит об этом».

— Ну, он делает. Хотя слов мне тоже не хватает.

Броуни прикусил мой палец — не сильно, но ощутимо, и зашипел.

«Глупая смертная девчонка. Она тоже была такой. Смеялась и пела. Кто много смеется — много плачет потом. Берегись!»

— Я не смеюсь. Здесь…

«Ему не нужен смех. Ему нужен покой. Он сломан. Но за эту секунду покой и ему, и тебе назначат высшую цену.»

— Зато я чувствую. Значит, я живая. И цена мне не важна.

«О цене может говорить тот, кому есть чем заплатить. А ты? Ты готова платить? Отдать последнее?»

— Что — последнее?

Броуни буравил меня своими красными глазками. Удивление и сожаление, вот что я там читала.

«Себя, — сказал он. — У тебя больше ничего нет. А он ещё не понял, что не принадлежит больше той. Но она уже чувствует. И боится».

Он спрыгнул с колен, укатился обратно под кресло. И не ответил, когда я звала его. И больше ничего не сказал.

Глава 38

Воздух впивался в кожу ледяными иглами. Я, совершенно уставшая, стояла у края плаца, сжимая в онемевших пальцах его плащ — грубую чёрную шерсть, пропахшую дымом, кожей и чем-то ещё, холодным и далёким, как зимние звёзды над лесом. Или как его глаза. В руках у меня были и его перчатки. Кожаные, поношенные, с едва заметным уже, стертым узором. Когда становилось совсем скучно наблюдать за однообразными упражнениями, я пыталась угадать первоначальное движения линий, вытисненых на коже когда-то.

Ан Тирн теперь предпочитал брать меня с собой везде, даже если уходил ненадолго. И я болталась на плацу, под снегом, ветром и холодом. Мало мне было однообразных тренировок кучки неопытных бойцов, так часто, отпуская их, мой хозяин оставался в одиночестве, отрабатывая удары и выпады уже боевым мечом. Долго, нудно, многократно повторяя одни и те же движения.

Мне было интересно наблюдать за ним — движения его были точны и красивы, и чем-тонапоминали танец. И однажды я рискнула попросить меч. Если мой господин и был удивлен, то вида не подал. Правда, и не дал.

— Сталь требует уважения. Особенно боевая сталь, это не игрушка, — сказал он серьезно.

А на следующий день позвал за собой на плац. Нет, я не все время выполняла его приказы наравне с его подопечными. Но загонял он меня знатно, прежде чем дал в руки длинную деревянную палку, вырезанную по форме клинка.

Я смотрела на это недоразумение и, наверное, слишком явно у меня на лице читалось разочарование.

— Научишься управлять этим — возьмешь сталь, — заявил он строго. — А сейчас щит. Вставай напротив и повторяй.

Так глупо я себя давно не чувствовала. Прежде, чем мне было разрешено сделать хоть одно движение палкой, он вымотал мне все нервы, придираясь едва ли не к каждой мелочи: то встала не так, то не та нога впереди, не так повернулась, не туда смотрю…

Я поначалу обрадовалась, когда он, даже почти довольный, встал напротив и велел ударить.

После пятого удара я думала, что не подниму руки, после восьмого — что точно в следующий раз выроню эту «легкую» палку, почему-то теперь казавшуюся неподъемной.

— Хочешь попробовать сталь? — спросил он.

Я замотала головой так интенсивно, что хозяин едва сдержал усмешку. И после десятого удара мне разрешили уйти отдыхать.

Впрочем, остальным от него доставалось куда больше. Как только его терпения хватало буквально по тысяче раз повторять одно и то же, поправлять и начинать заново.

Его слушались. Разумеется, иначе и быть не могло. Косились опасливо, с каким-то нахальным страхом. И когда он отдавал команды, его голос, низкий и лишённый всякой теплоты, прорезал воздух, как лезвие. И я ловила себя на мысли: вот так он, наверное, выглядел тогда, давно. До того, как его мир обратился в пепел.

Этот мираж был таким ярким, таким опасным, что я даже вздрогнула, когда воздух вспороли тонкие, ядовитые звуки. Колокольчики. Знакомый, ненавистный звон.

Мой хозяин остановил тренировку.

— Ваше величество, — легко склонил голову он.

Бойцы замерли, как-то внезапно и быстро выстроившись в шеренгу.

Королева зачем-то опять посетила плац. Хвала небесам, меня она или не заметила, или намеренно проигнорировала — после того разговора в коридоре меня вообще и в принципе не замечали. К моей тихой радости. Правда, меньше бояться ее появлений я не стала. Наоборот.

Сопровождали королеву два лорда. Каэла я уже знала, и достаточно часто лицезрела рядом с моим хозяином. Что они обсуждали и с какой целью Каэл приходил к нему, не знаю. Но мне казалось, что не столько дела, сколько приказ о контроле от королевы был причиной его посещений.

Вот Каэл, кстати, меня не игнорировал и всегда вежливо осведомлялся о делах, вытягивал подробные ответы, не ограничиваясь стандартным «Благодарю, милорд».

Сегодня и юный лорд удостоился недовольного взгляда королевы — за чересчур явное приветствие смертной прислуги.

Второго сопровождающего я не знала и вообще видела впервые.

Минут десять она прогуливалась вдоль замерших фэйри с таким видом, словно ее святая обязанность лично через день появляться и устраивать смотр. И пока королева с удовольствием осматривала новобранцев, лорды обсуждали что-то с моим хозяином.