Когда-то мы с братьями на рассвете шли в холмы, чтобы набрать цветы для мамы и сестры. Ходили на склоны холмов, рвали цветы, складывали в корзины. Мать ставила их в спальне, и вся комната светилась серебряным светом. Она говорила, что это сны наших предков. Что цветы помнят Эйлис и её слёзы. И что пока они цветут — род не угаснет.

— А отец?

— Отец был воином, — сказал Эйрнан. — Он учил нас владеть мечом, держаться в седле, не бояться темноты. Говорил, что страх — это не слабость. Слабость — не уметь с ним жить.

— Вы были старшим?

— Да. Мне досталось всё. Замок, земли, вассалы. И ответственность за младших. Отец погиб, когда я был молод. Мать не надолго пережила его. Она угасала каждый день, тоскуя по любимому мужу, и цветы угасали вместе с ней. Когда она умерла — засох и последний из тех, что стояли в её комнате.

— А…

Он покачал головой.

— Не спрашивай. Не надо. Пожалуйста. Все это теперь прошлое.

Я осторожно коснулась его волос. Робкий жест, который можно расценить как угодно. Я не знала, как еще я могу… слова были не нужны, они совершенно точно разрушили бы все то доверие, что сейчас возникло между нами.

Он не отстранился.

— Никого… не осталось. Только броуни. Он помнит и саму Эйлис, и как расцветали первые ритиэйль. Живыми, понимаешь? Не в легенде. Не в сказке.

Я молчала. Гладила его по волосам. Огонь почти погас, угли тлели, бросали последние отсветы на его лицо — бледное, усталое, чужое и родное одновременно.

— Ты понимаешь теперь, Гвен? — сказал он. — В моих жилах течёт и смертная кровь тоже. Не много, но достаточно, чтобы я мог… чувствовать. Не только холод. И достаточно, чтобы…

Он не смотрел на меня. Смотрел в огонь.

— А что случилось с теми цветами, что росли в холмах?

— Давно уже никто не видел этих цветов… Ритиэйль засохли за одну ночь. Все. До последнего лепестка. Когда Двор Зимнего сна был уничтожен. Говорят, что один цветок остался. Там, где упала первая слеза Эйлис, горевавшей по любимому. Не цветёт, не растёт, не умирает. Застыл, как застывшая слеза.

— И вы… не знаете, так ли это? — спросила я.

Он долго молчал. Потом покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Он повернулся ко мне. В его глазах — пустота и боль, которую он не мог скрыть. И которую не пытался скрыть впервые за всё время.

— Если это правда, — сказал он, — значит, земля все еще жива. Но я не смог сохранить… допустил, что все, все это было уничтожено, тогда как я — живу. Я не смогу простить себе этого. А если это ложь — значит у меня не останется больше ничего. Ни одной живой нити, связывающей меня с тем, что было. Тогда я потерял всё. Абсолютно всё. И нет больше смысла жить.

Я не знала, что сказать.

— Когда я увидел тебя у дольмена, — сказал он тихо, — связанную, дрожащую от холода, с глазами, полными ужаса… Ты не просила пощады. Не молила. Просто смотрела. И не отводила взгляд.

— Я боялась, — сказала я. — И я не…

— Знаю, боялась, — он усмехнулся. — Я видел. Но ты не отвела взгляд. Это важно. И потом…

Он снова замолчал. Я гладила его по волосам, не говоря ни слова.

— Я рассказал тебе эту сказку, чтобы ты… не повторила… Не хочу, чтобы ты… — он не договорил.

— Я люблю вас, — ответила я. — Хотя я совсем не Эйлис. А вы, хоть из рода великого сида, но вы, господин, не Аэрандиль. Может быть…

— Нет ничего иного, все повторяется, — глухо сказал он. — Но я клянусь, никто и никогда не причинит тебе зла. Я никому не позволю обидеть или навредить тебе.

— Спасибо, господин, — шепнула я, обнимая его.

— И ты совсем не боишься, что я принесу тебе горе? — спросил эльф. Он сжимал мои руки, которые обнимали его шею, гладил мое лицо.

— Вы уже принёсли. И я вам. Мы оба приносим друг другу боль, и вряд ли это можно было бы изменить. Но… это ведь не значит, что пока… сейчас… мне нельзя быть с вами?

Глава 37

Мы вернулись во дворец на рассвете.

Я сидела в седле, куталась в плащ и смотрела, как из серой утренней мглы вырастают чёрные шпили замка. Они были такими же острыми, как всегда, такими же чужими. Так же рвались к серым низким зимним небесам. Но после лачуги на пепелище, после тишины и снега, они казались мне ещё более давящими. Каждая башня напоминала хищную птицу, застывшую перед атакой.

Эйрнан ехал впереди. Не оборачивался.

Он не сказал ни слова за всю дорогу. А мне и не нужны теперь были его слова. Все, что между нами было — было больше любого слова.

Во дворе нас встретили слуги. Забрали лошадей. Всё как обычно — быстро, без лишних слов. Слуги здесь были обучены не смотреть в глаза, не задавать вопросов, не задерживаться дольше необходимого.

Хоть я и чувствовала себя потрясающе здоровой, но я все равно рада была теплой комнате — ветер и мороз ужасно выматывали меня.

Я успели только раздеться. Ан Тирн не снял ни плащ, ни куртку — он собирался на плац, и я в его поаны сегодня не входила. Меня поручили броуни. Тоже неплохо.

Только все планы прервал посыльный королевы. Я узнала его по зелёно-золотому камзолу. Такие носили только фэйри из ее личной свиты. Молодой эльф с острым лицом и бегающими глазами. Неприятный. Он появился идеально вовремя, будто специально подгадывал время.

— Ее величество просит вас, господин Ан Тирн, — сказал он. — Немедленно. Ей нужен об охоте.

Эйрнан кивнул. Даже не взглянул на меня.

— Жди здесь, — распорядился он. И ушёл за посыльным. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках его перчатки. Как-то это все начинало напоминать привычку. И как-то все это опять складывалось… неудачно.

Я-то знала, что охоты не было. Псы пели всю обратную дорогу, значит, были сыты… но вот кем они насытились… и не получии ли мой господин новых проблем?

Я ждала.

Час. Два. Три.

Я прибрала комнату, зажгла свечи и занялась едой — он наверняка будет голоден, когда вернется. Я стерла всю пыль, проверила, все ли в порядке в его спальне. Прислонилась к стене, сжала пальцы, стараясь не думать о том, что могло означать это «немедленно» от посланника королевы. Тишина комнаты угнетала. Броуни категорически не хотел показываться.

Я выглянула в коридор — мне послышались шаги. Коридор был длинным, с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые пробивался бледный утренний свет. И пустым.

Каменные плиты пола казались бесконечными, уходящими в перспективу, теряющуюся в полумраке. Факелы горели через каждые десять шагов — их жёлтое пламя едва разгоняло тьму, оставляя за каждым столбом плотные, почти осязаемые тени.

Где-то далеко верещали пикси. Их голоса — тонкие, звенящие — эхом разносились под сводами. Я не могла разобрать слов, но в интонациях чувствовалась тревога. Или насмешка.

Я села на пол, прислонилась спиной к холодному камню. Глаза слипались, но я не могла уснуть.

Интересно, чем на этот раз недовольна королева? Неужто ей не надоест никак играть в эту дурацкую игру? Неужто и она когда-то любила? А теперь? Что она испытывает теперь? Что стоит за этим желанием унизить, добить того, кто служит тебе?

Псы насытились. Но людей было мало. Слишком мало для той охоты, что длилась больше суток.

Подозрительная охота.

Она не простит. Если узнает. Если поймёт. Меня не отпускала мысль, что Меривель ревнует.

Прошёл ещё час.

Факелы начали догорать — их пламя стало неровным, дымным. Воздух в коридоре сделался тяжелее, пропитался гарью. Где-то далеко хлопнула дверь — глухо, натужно, будто кто-то не рассчитал силы.

Я встала, прошлась по коридору до бойниц. Потом обратно. Попыталась считать плиты в полу — сбилась на сорок третьей. Прислушалась к звукам — ничего, кроме собственного дыхания и далёких шагов где-то.

Броуни не было. Пикси куда-то разбежались.

Я была одна.

Страх поднимался изнутри — глухо, как тот кашель, который я прятала перед поездкой. Я заставляла себя дышать ровно, думать о хорошем. О лачуге. О том, как он положил голову мне на колени. О том, как рассказывал легенду.