Я перестала его бояться.

Странно, правда? А должна была бы бояться еще сильнее. Он фактически изнасиловал меня там, в своем пустом зале. Сказал гадкие слова, унизил, заставил меня чувствовать себя вещью… Я все время думала об этом, он изломал меня, совершенно так же как был изломан этот дом, и наверное он сам.

Он сделал это и спокойно продолжил сидеть у огня. Как будто ничего не случилось. Как будто я — пустое место. Хотя, что я… я и есть пустое место.

Я лежала на полу в кухне до рассвета без сна, свернувшись калачиком у очага. Огонь уже практически угас, угли тлели, но я не вставала, чтобы принести еще поленья. Сил не было. Не могла. Лежала, глядя в потолок, и считала трещины в камне. Ублюдок. И плакать не могла — слезы кончились еще ночью, когда я наконец доползла до своей лежанки и зарылась лицом в плащ, чтобы не слышать собственных всхлипов.

Теперь внутри было пусто. Выжжено. Как этот дом до того, как я зажгла в нем свечи.

Я слышала его шаги в коридоре. Слышала, как закрылась тяжелая дубовая дверь в дом.

Уехал?

Я лежала у камина, смотрела в потолок. Никаких звуков. Скупое ноябрьское солнце плавало в небе, заглядывая в кухонные окна. Дом затих и дремал. Значит, уехал.

К вечеру я заставила себя встать.

Он вернулся через два дня.

Я услышала стук копыт во дворе и замерла над кастрюлей с водой, которую грела для себя — мне хотелось отмыться от его рук, от его взгляда, от его презрения и ненависти. Мне пришло в голову это еще накануне, но заставить себя начать что-то сделать я смогла только сейчас…

Но поздно. Сердце забилось где-то в горле, но я заставила себя дышать ровно. Спокойно. Я — тень. Меня нет.

Он прошел куда-то, но я не поняла, куда именно. И дом затих. Меня не позвали.

Утром он уехал снова. Потом вернулся.

А я училась быть тенью. Вставала с рассветом, убиралась в доме, чистила подсвечники, стирала пыль с книг в библиотеке и с каминов. Чинила его одежду, которую он бросал в коридоре когда возвращался. И я даже радовалась этому: мне нужно было занять руки. Чтобы голова не разрывалась от мыслей.

Я перестала вздрагивать, когда попадалась ему на глаза. Опускала глаза, замирала у стены, ждала пока не пройдет мимо.

Он вообще существовал в этом доме как призрак. Сидел у огня в зале, смотрел в пламя, иногда листал книги. Реже — заходил в библиотеку. Я сидела в своем углу на кухне, стараясь дышать потише, не попадаться на глаза.

А потом я привыкла. И почти поверила, что так будет всегда: тишина, одиночество, его редкие присутствия здесь и моя бесконечная, никому не нужная забота о доме.

Я даже поймала себя на том, что жду его возвращений. Не потому, что хочу видеть.

Просто когда он уезжал, дом становился слишком пустым.

Но даже тени нужна тень, чтобы чувствовать себя живой.

Глава 15

Громкий, настойчивый лай во дворе говорил только об одном: хозяин вернулся. Я услышала псов случайно — сметала пыль в коридоре. И порадовалась такому стечению обстоятельств. Успею не попасться на глаза.

Каждый раз мой хозяин возвращался… пустым. Не знаю, как описать это точнее. Словно охота вытягивала из него все жизненные силы. И это было куда страшнее, чем видеть его в обычном состоянии. И я точно была уверена, что лучше не раздражать его такого своим присутствием.

Лай доносился все громче, дверь все не открывалась. Я успела уйти от греха на кухню, повесить чайник в очаг, приготовить несколько бутылок с вином, собрать поднос… но ни хлопка закрывающейся двери, ни привычно ожидаемого окрика «Вина» я так и не услышала.

Выглянула. Коридор и правда оказался пустым. И из открытых настежь дверей в каминный зал и библиотеку не выходил свет от свечей, там по-прежнему было темно.

За окнами ничего не было видно — ноябрьский вечер наступал быстро и неотвратимо, поглощая все краски.

А псы лаяли во дворе.

И тогда я решила, что нужно открыть дверь дома. Потому что другого выхода нет.

Темнота густая, почти вязкая. Двор расплывается в чернильном пятне, различимы лишь смутные силуэты — ограда, нервно мятущиеся вокруг одного места псы, тень коня. И там, среди этого хаоса — неподвижная фигура.

Сначала мне кажется, что мой хозяин просто стоит, успокаивая животное. Но псы продолжают кружить, лаять.

Ледяной ветер моментально обжигает лицо и обхватывается меня целиком так, что я чуть ли не готова сделать шаг назад, захлопнуть дверь, вернувшись в блаженное тепло дома.

Одно странно. Ни плаща, ни куртки на хозяине поместья нет. В темноте его рубаха кажется совсем белой и непривычно яркой.

Он стоит, вцепившись в седло обеими руками. Плечи напряжены, голова опущена. Он прижимается лбом к шее коня, будто ищет опоры.

— Господин, — окликаю я робко, и ветер тут же уносит мой голос в сторону. Тогда я говорю громче: — Господин Ан Тирн?

Никакой реакции.

Спускаюсь по ступеням, чувствуя, как сердце колотится в горле. Камни холодные, ветер рвет подол юбки, норовя задрать повыше. Псы рычат, но не мешают. Даже позволяют подойти. Я касаюсь его плеча.

Он медленно поднимает голову.

Взгляд пустой, стеклянный. Он смотрит мимо меня, сквозь меня.

— Вы слышите меня, господин?

Конечно не слышит, что тут спрашивать. На груди и сбоку вижу два больших темных пятна. И у меня вопросов почти не остается.

Подхожу с другой стороны — чтобы не потревожить свежую рану — и перехватываю его руку.

Пальцы он разжимает неохотно, а потом опирается на меня. Я подставляю плечо, обхватываю его за талию. Тяжело, но что делать. Мы идем к дому медленно, и мне все кажется, что следующий шаг точно станет моим последним — мой хозяин наваливается на меня всей тяжестью и дышит тяжело, с трудом.

Полбеды дойти до дома, надо подняться по лестнице. И тут становится неожиданно легче — он опирается на каменные перила, и мы поднимаемся к дверям.

В доме я едва не рыдаю — не хватает сил вдохнуть теплый воздух. Нужно бы передохнуть, но мой хозяин медленно и упрямо бредет дальше, опираясь на стену. А я боюсь отойти от него — его так шатает, что мне страшно. И мы все же доходим.

В комнате я помогаю ему опуститься на кровать. Он не сопротивляется, но и не помогает. Стягиваю сапоги, помогаю лечь, приношу плед. И прежде, чем осмотреть раны — бегу за теплой водой.

Медный таз глухо стукается о пол, когда я торопливо и неаккуратно ставлю воду у кровати. На кровать бросаю несколько отрезов от старых простыней — самое чистое, что нашла для перевязки.

Крови я не боюсь, а вот увидеть рваные раны — очень. Потому что могу не справиться. Но у меня нет выбора. Я развязываю шнуровку и едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Это действительно выглядит… страшно.

Свежие кровоподтеки и рваные царапины кровоточат, сильно, но не это меня пугает.

На его теле буквально нет живого места. Старые шрамы, тонкие и светлые, пересекают плечи, грудь, живот. А на шее, на груди, на талии — широкие багровые полосы. Словно его держали на цепи, сковав обручами…

Осторожно прикасаюсь к одному из следов — не привиделось ли.

Нет.

Измученный и ослабший, охотник вздрагивает, чувствуя мою руку. Но сил отстраниться у него совсем нет.

Кровь все сочится. Я беру себя в руки и начинаю промывать раны. Вода быстро становится розовой.

Мой хозяин иногда вздрагивает, хотя я очень стараюсь сделать все аккуратно и максимально не больно. Он вздрагивает, но ни звука, ни стона я так и не слышу, только иногда — срывающееся дыхание. Перевязываю, как могу. Руки трясутся.

Закончив, разжигаю камин. Дрова вспыхивают, и огонь медленно наполняет комнату теплом. Свет ложится на его лицо, подчеркивая заострившиеся черты, бледную кожу.

А мне нужно завершить все дела.

Я все же оглядываюсь тревожно у двери. Но нет, он спокойно дышит, глаза закрыты…