Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.

Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» — пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.

Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк — все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся — будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.

Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:

— Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?

Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.

Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.

Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.

— Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, — показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.

И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.

Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем — красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.

Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.

— Господа, курить есть у кого?

— В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.

— В городе хорошо…

— Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…

— … и на бульвар! Барышни, пиво…

— Тут, кстати, неплохое винишко местное.

— Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.

От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили — что там?

— Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! — и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.

У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»

Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд — и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей — сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.

— Корнилов! Господа, Корнилов!

На невысоком калмыцком коньке ехал со своим штабом главнокомандующий — такой же невысокий и калмыцкий на вид. Он предпочитал видеть все сам и отдавал приказания, показывая рукой направление, отчего на полушубке смешно топорщились мягкие погоны с генеральским зигзагом.

Над головами с шелестом в сторону такого желанного и такого недостижимого города пролетали редкие шрапнели. На окраинах Екатеринодара густели цепи красных, оттуда непрерывно била артиллерия. Стрекотали пулеметы, пули цвиркали совсем рядом.

— Ваше превосходительство, подстрелят… — адъютант упрашивал Корнилова уйти в безопасное место.

Но генерал с достойным лучшего применения упорством торчал на виду.

Целый день прошел в бесплодном натиске. Красные отбивались, но сами не атаковали. Патронов и снарядов у них, в отличие от добровольцев, хватало с избытком.

К вечеру второго дня, когда наконец подтянули и бросили в бой бригаду Маркова, генерал Казанович поднял свой Партизанский полк, забрал последний резерв и быстро повел к оврагу на пути к городу.

Навстречу взревели пулеметы, но… все пули летели над головами.

— Не трусить, господа! Солнце за нас, бьет им в глаза!

— Прицел слишком высок, ха-ха.

В овраге к полку примкнула сотня корниловцев, у которой только что убили командира.

— Ур-р-ра-а-а-а!

Дубровин вместе со всеми бежал на стену огня и — красные бросили свои выдвинутые вперед окопы и удрали к самой окраине города.

Смеркалось.

— Господа, мы не знаем, где наши! — передал по цепям Казанович. — Посему как можно чаще кричите «партизаны»!

— Партизаны, вперед!

— Что за партизаны? — рявкнули от казарм Екатеринодарского полка.

— Партизанский полк!

— Здесь марковцы и кубанцы!

— Где Марков?

— На правом фланге, у конно-артиллерийских казарм!

— Мы атакуем окраину, передайте генералу Маркову просьбу атаковать вслед за нами, правее!

— Будет исполнено!

Четырьмя развернутыми линиями Казанович повел отряд, ориентируясь на указания офицеров, некогда живших в городе. На этот раз красные не уперлись, а почти сразу разбежались, бестолково расстреляв несколько сотен патронов.

Полк двигался по широкой немощеной улице, проверяя отходящие вбок переулки. Никто не сопротивлялся — одиночные большевики принимали партизан за своих, но тут же умирали на штыках.

В глубине темных неприветливых кварталов попался первый красный разъезд. В него пальнули, он пальнул в ответ, пуля больно клюнула Дубровина в руку. Штабс-капитан чертыхнулся, передал винтовку соседу и едва перевязал плечо, как на них выскочили еще четыре всадника. Вспыхнул конус света электрического фонарика:

— Эй, кто такие?

— Варнавинский полк! — отчаянно прокричал Дубровин.

— А, свои, — успокоились кавалеристы, но их тут же перекололи.

Еще несколько разъездов переловили так же, командиры рот пересели на добытых коней. Стрельбы при этом ни слева, ни справа слышно не было, о положении других частей добровольцев оставалось догадываться.

Полк двигался дальше, в полуночной тьме посвистывал ветер, ноги разъезжались в липкой весенней грязи. Изредка в строю раздавался горячечный шепот: «Легче, легче, господа! Не напирайте!»

Слева по ходу открылась небольшая площадь, а за ней — казармы Самурского полка, тихие и настороженные. Посланная разведка вернулась с обескураживающей новостью:

— Там девятьсот пленных австрийцев!

— И что, они не разбежались? — подъехавший Казанович наклонился с лошади к разведчикам.

— Их стерегут тюремные стражники, поставлены еще до занятия города большевиками!