— Фамилия, имя, отчество?
Вопрос прервал мои воспоминания и прозвучал настолько неожиданно, что я чуть не вздрогнул. А хозяин кабинета все так же возился с бумагами.
— Махно Нестор Иванович. Прошу…
Сзади на плечо легла тяжелая рука:
— Молчать! Отвечать только на вопрос.
Еще несколько минут шуршания, скрипа стального пера и стука им же в донышко чернильницы:
— Настоящие фамилия, имя, отчество?
— Махно Нестор Иванович.
Вот ведь сукин сын — что первый раз, что второй даже не записал ответ! Ну да ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать, подождем. Табурет наверняка поставили нарочно, чтобы прислониться нельзя было. Может, к стене, да только ее в темноте за пределами конуса от лампы и не видно.
Вошел секретарь, принес еще стопку листов, забрал другую и удалился. Хозяин, не поднимая головы, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Так мы игрались, наверное, полчаса. Он сдался первым:
— Почему при вас документы на имя Константина Ивановича Андреева?
— Справьтесь у товарища Дзержинского, документы делали в техническом отделе ВЧК.
Снова пауза. Снова зашел секретарь, совершил ритуал обмена бумагами и вышел.
Из соседней комнаты раздались жуткий вопль, потом возня, потом глухой крик, словно рот заткнули.
Хозяин вскочил и вышел.
Звуки в соседнем кабинете затихли, время шло, а я все так и загорал под сорокаваттной лампочкой, терзаясь неизвестностью — не за себя боялся, за Максима. Я-то под солидным зонтиком, а он вообще без прикрытия. Сколько так просидел — не знаю, но хозяин кабинета вернулся с пучком телеграфной ленты, сел за стол, опустил лампу и быстро написал что-то на маленьком листке, который протянул мне:
— Вы свободны.
— Нас двое. Еще Максим Малаханов.
— Подождите в приемной, сейчас оформим.
Конвоиры вышли вслед за мной и тут же закурили:
— Ну ты везунчик! Еще немного и амба.
— С чего вдруг?
— Дак у товарища Калнынша с этим просто. Чуть что — сразу в ревтрибунал, а там в расход подписывают.
— А Максим, который со мной, где?
— Не знаем, его другой караул забирал.
Я дернулся обратно к двери, но меня придержали:
— Не суетись. Если Калнынш сказал, что сейчас оформят, значит, приведут.
— А если его уже того???
— Тоже не суетись, уже не поправишь.
Определенный резон в этой жутковатой философии был, и я плюхнулся на тот диванчик, с которого пропали два посетителя — неизвестно только, в каком направлении.
Максима едва не отправили в трибунал и выдернули в самый последний момент. Привели его злющего и помятого.
— Что случилось?
— Суки, питерского пролетария в контры записать решили! Ну я им дал! — он показал сбитые костяшки пальцев.
Ага, а они его отметелили в ответ.
— Цел? Ничего не сломали?
— Цел…
Снова хлопнула дверь кабинета, вышел Калнынш, протянул еще один пропуск и суховато извинился.
Хамить и обещать, что доложу Дзержинскому, не стал (но нажалуюсь обязательно — пусть знает, как на местах реализуются его идеи о законности и гуманизме), просто кивнул, что принял к сведению.
До гостиницы нас даже довезли на пролетке, хотя от Дворянского собрания, где разместилась ЧеКа, идти от силы минут десять. Постояльцы вернулись далеко не все, а кто вернулся, на чем свет костерил чекистов, причем не за арест, а за нарушение конспирации.
Есть хотелось невероятно, и мы тут же завернули в столовую, где смолотили жидкий супчик с перловкой и по куску хлеба, а зря. В комнате нас ждало целое пиршество: колбаса, вареная картошка, селедка, зеленый лук, а также два ломтя жареной свинины, не считая большой бутылки с квасом и маленькой — с водкой.
А на кровати лежал Пашка, закинув ноги в сапогах на спинку.
— Ты где был?
— Пошел шамовку искать, возвращаюсь, а тут двое сбоку нарисовались, лягавые да шпоры чертуются, — через губу объяснил Розга. — Ну я кувырнуться не захотел, ухрял на хазу к корешам.
Максим без слов ухватил не ожидавшего Павла за ворот, вздернул на ноги и влепил звонкую оплеуху. Розга рванулся было ответить, но сдулся — сыграли остатки патриархального воспитания, невозможность поднять руку на старшего брата.
— По-человечески говори, а не этим поганым вашим языком!
— Так я и говорю, пошел шамовк…
— Я те щаз еще разок съезжу, — пообещал Максим.
Розга вздохнул и, старательно подбирая слова, начал:
— За едой вышел, а когда вернулся, тут двое…
Максим занес ладонь для удара.
— … облава, милиция и чекисты. Я в сторону, отсиделся в тихом месте у знакомых.
— Каких знакомых? — я пододвинул стул и сел.
— Деловые, по Москве знаю, работали вместе.
Максим чуть не зарычал:
— Работал он! С-сука…
— Не заводись, — придержал я его. — Как нашел?
— На базаре, когда за едой пошел.
— Украл?
— Нет, — он даже выставил ладони вперед. — Купил. Хавк… Еду красть последнее дело.
— Когда вернулся?
— Час назад.
Кроме еды Розга прикупил и набор слесарного инструмента, Максим тут же кинулся перебирать тисочки, напильники и плоскогубцы, время от времени комментируя найденное:
— Черта! Плоски! Малка! Француз! О, шведик!
— По-человечески говори, а не этим непонятным слесарным языком! — брякнул Розга и на всякий случай отступил подальше в угол.
Вот будь Максим менее увлечен — точно брату вломил бы, а так и внимания не обратил, все сокровища разглядывал. Истосковался человек по работе.
За всеми делами успел я выяснить по нескольким адресам, что Лютый прошел границу пару дней тому назад, справился и о других товарищах, но про них ничего не узнал. Пришло время отправляться, несмотря на сомнения в документах братьев Малахановых, и тут Розга, бежавший работы как черт ладана, удивил — уболтал паровозную бригаду и поехал в тендере, помахивая угольной лопатой.
Июль 1918, Харьков
Поезд, набитый сотнями мешочников, довез нас до Беленихино, последнего полустанка перед разграничительной линией. В густой толпе на дороге к границе частенько мелькали лица, которые я видел в Гуляй-Поле, Александровске или Екатеринославе. А меня долго рассматривал знакомый парень, но так до конца и не уверился, что это я. Видимо, трансформация еще не закончлась, хотя расти я перестал.
Чтобы не бить ноги, по примеру других наняли подводу и закидали в нее вещи. Пока я под грюкотание колеса изводил себя мыслями о предстоящей проверке, чумазый от угля Розга открыл свой чемоданчик, покопался в нем и выудил две бумажки. Одну сунул брату, вторую запихал во внутренний карман пиджака.
— Что это там у тебя?
— Да ничего, так, ксивы левые, на слесаря и кочегара.
— Ну-ка, дай глянуть! — я оперся рукой о борт телеги и привстал.
Розга скривился, но протянул мне паспорт на имя Ивана Яковлевича Шепеля, уроженца Таганрога, проживающего в Бердянске.
— Где взял??? — прошипел я ему прямо в ухо, чтобы возчик не расслышал.
— Где взял, там уже нету, — он выхватил бумагу у меня из рук, свернул в четыре раза и снова засунул поглубже.
— Товарищей ограбил???
Розга отодвинулся, отвернулся и засвистал «Таганку».
Впереди замаячил пикет Красной армии, с разборками пришлось повременить.
На удивление, что эту проверку, что немецкую, мы прошли с легкостью. Разве что немцы в своих рогатых касках решили прошерстить багаж Максима, но при виде инструмента захлопнули чемодан и пропустили. Перепачканный Розга тоже прошел без вопросов.
Телегу мы отпустили и уселись на чемоданы невдалеке от железнодорожной колеи, на которую ожидался поезд из Белгорода.
— Рассказывай.
— Я их на базаре срисовал, — Розга презрительно сплюнул, почти не разжимая губ.
— И что, за это по башке?
— Треплются много, деньги засветили.
— Нас всех в ЧеКу из-за тебя загребли, Максима чуть не расстреляли!
— Ну так не расстреляли же, — равнодушно хмыкнул Розга. — Не боись, корынец, я фартовый. А этих бы все равно повязали, языки уж больно длинные.
