— Ану, пидийдить! Що из собою?
Мы шагнули вперед, я распахнул саквояж — чистое исподнее и два взятых у Татьяны учебника, они-то и убедили вартового. Переворошив вещи и не найдя ничего подозрительного, он сравнил свой рост с моим, потом ухватил за плечо наушника, придвинул ко мне, сравнил его…
— Тю, дурный, вин же твого зристу, а цей выще! — и отдал нам документы: — Проходьте, паны добродии.
Мы не торопясь, хоть внутри все и тряслось, вступили на мост, а за спиной слышался горячий шепот:
— Хрыстом-богом клянуся, це вин!
Лютый скалился:
— А казав що не чаклун, ось як очи видвив!
За мостом Сидор, пользуясь табунком лошадей, как прикрытием, скользнул им под брюхи и полез, расстегивая подпруги. Когда остались две последние, он незаметно отвязал их поводья.
Сзади затопали сапоги, я обернулся — по улице к вартовым бежал местный лавочник, размахивая руками. Не дожидаясь продолжения, мы вскочили в седла и с места рванули в галоп.
Крики нас не остановили, а пара выстрелов заставили пригнуться ниже к гривам.
Лютый обернулся и заржал — наверное, увидел, как падают с коней решившие нас догнать вартовые.
А от северной околицы донеслась пальба — сперва редкая винтовочная, потом частая, а потом вступили пулеметы…
Первый натиск австрийцев на Дибровский лес хлопцы отбили, но в любом случае это означало, что оккупанты вычислили нашу базу и теперь не успокоятся.
То есть за нас взялись всерьез…
Попытки контратаковать привели только к тому, что по Дибровскому лесу начали палить из орудий, и мы волей-неволей решили сменить дислокацию. Тем более, что в повстанческий район гнали все больше и больше войск — армейские части, австрийский и хорватский ландвер, венгерский гонвед, появились даже германские полки, хотя тут не их зона. Разведка каждый день приносила вести о появлении в Приазовье саксонских артиллеристов, тюрингских гусар, померанских гренадеров или силезских драгун…
Вот и на основное ядро, когда мы выбрались из леса всем табором и рванули на восток, навалились вюртембергские уланы.
— Вот сучата… — пробормотал Вдовиченко, опуская трофейный цейсовский бинокль.
У меня такого не было, я видел только далекую конную массу:
— Что там?
Колеса тачанки подскакивали на стерне, и Трофим ответил, только когда мы выбрались на относительно ровный шлях, чтобы не прикусить от тряски язык:
— Да вот, смотри, — сунул он мне бинокль, — в парадной форме выделываются!
Я вцепился в борт и прижал окуляры к глазницам. Передо мной запрыгало изображение надвигавшихся эскадронов — синяя форма с желтыми обшлагами и воротниками, черные уланки с пышными белыми султанами, даже пики с черно-красными флюгерами! Конечно, тут им не стылые окопы Первой мировой, тут нет колючей проволоки десятками рядов, тут ровная степь и какие-то жалкие повстанцы, необученные крестьяне!
— Совсем нас этот Вюртемберг не уважает, слушай! — я вернул бинокль.
По сигналу горна уланы ловко перестроились в атакующие шеренги и наддали хода.
— Ничо, сейчас мы им видок попортим! Давай как учились!
Вдовиченко проорал команду, наши тачанки развернулись в линию, а конники сбились перед ними в большую кучу, закрывая от догонявших кавалеристов.
Уланы надвигались штормовым валом, на сытых конях, уверенные, что даже если у нас и есть пулеметы, то успеют доскакать и поднять на пики, пока мы снимем «максимы» с повозок да поставим на землю.
Визгливо скрежетнул горн.
По его сигналу уланы перешли на галоп и склонили острия, нацелившись, кого колоть первым. Даже на рессорной тачанке я чувствовал, как дрожит земля от сотен копыт, и чем меньше оставалось до страшной стены улан, тем больше заползал в сердце холодок. Я схватился за пистолет, хотя какой толк от пистолета…
Вдовиченко махнул,
Пронзительно засвистал Лютый, и хлопцы, как мы многажды делали на тренировках, свалили вправо и влево. В пыли, поднятой лошадьми и повозками, уланы приняли маневр за бегство и рванулись вперед еще сильнее, прямо под тупые рыла пулеметов.
— Огонь! — завопил я, не дожидаясь, когда дистанция сократиться до пистолетного выстрела.
Заложило уши, из-под кожухов хлынул вперед золотой водопад стреляных гильз, первую шеренгу улан срезало как бритвой.
— Огонь! — орал Вдовиченко, привстав в тачанке.
— Палы! — кричал Лютый, озирая побоище шальными глазами.
Засекались и падали кони, вылетали из седел и кубарем катились по полю уланы, а пулеметы все били и били, пока вюртембергцы не кончились.
Наши конники, разошедшиеся в стороны, вернулись, чтобы добить уцелевших, но таковых нашлось мало.
Белаша аж трясло после увиденного, он нервно курил и не знал, куда деть руки.
Через полчаса, ободрав на трофеи бывшие эскадроны, мы двинулись дальше, оставив за спиной воняющее смертью поле, заваленное трупами людей и лошадей вперемешку.
Меня от этого зрелища прямо расколбасило — нет, я и Глуха сам зарубил, и убитых уже нагляделся, но вот чтобы так, конвейером… Читал ведь многократно про махновскую тактику, про пулеметный полк или сотню люйсистов, только одно дело читать, а другое — увидеть воочию, на расстоянии вытянутой руки. Остальные тоже выглядели пришибленно, вряд ли даже служивые встречали такую скоротечную и массовую смерть на войне. Разве что Лютый скалился — с него, как с гуся вода: порезали несколько сотен человек пулеметами, вот и славно.
Так что у нас теперь есть вундервафля.
Меняя шаг на рысь и обратно добрались до ближайшего хутора, обступили колодец. Слез с тачанки, опираясь на Лютого — сам не рискнул. Из прохладной глубины выдернули журавлем бадейку воды и минуты за две-три осушили ее. Глядя на жадно пьющих хлопцев, я скинул ремни, оружие и рубаху:
— На меня…
Вторую бадью вылили мне на голову, потом еще одну, потом охладились и понемногу пришли в себя товарищи — начались непременные шуточки, смешки и подначки. Тронулись дальше и уже заиграла гармошка, запели песни:
Пулемëтчик Грицко справный,
Хоть он с виду неказист,
Бьет немецкую заразу,
А потому что анархист!
У костерка в Григоровском лесу опять заседал штаб. Первичное возбуждение после разгрома улан отпустило, головы снова заработали нормально, по всему выходило, что ситуация будет ухудшаться.
— Не отстанут от нас, — ворошил угли палкой Белаш.
— Может, в Россию прорваться? — предложил Вдовиченко.
— Нет, Трофим, — повернулся я на бок, — даже до Валуек двести с лишним верст. И потом, что ты будешь делать в России? Там власть большевиков, анархические отряды им не нужны.
— Угу. Запишут в свою армию и пошлют с чехословаками воевать. Или с кадетами да офицерами на Кубани.
— Думаю, немцы вчерашней операцией не ограничатся, — заметил Голик, а Задов ему поддакнул. — Будет больше войск, загоняют, как зайцев.
— Тогда, товарищи, надо временно разойтись малыми отрядами, укрыться по балкам и урочищам. Сохранить людей, оружие, тачанки и ждать…
— Чего, Нестор? — хмурился Белаш. — Люди растеряны, с одной стороны, большевики с их подлым Брестским миром, с другой немцы и их вассал гетман.
— Ты же видишь, что людей все больше притесняют, отбирают землю, скот, хлеб, несогласных порют и даже расстреливают. Народ нам помогает и будет помогать все больше и больше, так что нужно сохранить силы и готовить общее восстание.
— Против немцев-то? — хмыкнул Голик.
— Немцы не вечны. Думаю, не позже ноября они сдуются.
Да, тяжело и больно уходить из района, где мы так много сделали. Но какой выход — убиться об немцев? Мы огрызались, провели еще несколько боев, пустили под откос три или четыре эшелона, пока от большого отряда нас не осталось два десятка человек — остальные веером расходились по Приазовью и залегали в ожидании сигналов. Мы пытались пробиться в Новоспасовку, родное село Белаша и Вдовиченко, но оккупанты оттесняли нас на восток, за Кальмиус. А в Области Войска Донского у нас с поддержкой было слабовато, если не сказать хуже, и там бы немцы на паях с красновскими казаками нас передушили, как слепых котят.
