Эшелон продолжал свой путь на восток.
Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.
Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:
«Внимание! Говорит Москва! В последний час!
Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.
С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.
Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».
Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.
«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.
После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.
Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»
Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.
Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.
После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:
– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!
– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!
Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.
– Слышал? – спросил приятеля Пашка.
– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.
Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.
– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.
– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!
– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.
Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.
– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.
А Елисеевы остались стоять на платформе.
17
Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.
Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.
Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.
И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.
Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.
Все напряженно ждали.
А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.
Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?
Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину. Глаза рядового были закрыты. Он не двигался. Майор расстегнул его шинель и приник к груди, пытаясь понять, бьется ли сердце.
– Живой!
Юношу приподняли; поддерживая, помогли сесть; стали растирать его лицо снегом, бить по щекам. Он медленно открыл глаза и удивленно огляделся.
Елена и Пашка не отрываясь смотрели на этого парня, который вот так, не раздумывая, бросился спасать незнакомого ему мальчишку.
– Ты молодец! А я вот не смог, – признался лейтенант, помогавший рядовому прийти в себя. – Смотрю на этого мальчонку, понимаю: нужно спрыгнуть, иначе ему хана, – и не могу. Представляешь? Это ж верная смерть. Как же ты решился?
– Сдуру! – улыбнулся солдат.
– И всего лишь царапинами отделался! Ну ты везучий, парень. Не иначе – в рубашке родился! – засмеялся майор, хлопая рядового по плечу.
– Вообще-то я счастливый, – улыбнулся тот. – Тонул – спасли, с лошади упал – и то хоть бы что, только синяк на лоб посадил.
– Как же ты успел между рельсами лечь?
– Не помню. Ей-богу, не помню. – Солдат надел на голову шапку-ушанку, которую протянул ему майор, и как-то растерянно, по-детски улыбнулся.
Этого солдата Пашка вспоминал долгие годы. И много раз рисовал его лицо в веснушках, съехавшую набок шапку с красной звездой и наивную, мальчишескую улыбку.
Елисеев, как и тот лейтенант, признавался себе, что не смог бы пересилить страх и спрыгнуть на пути. Не хватило бы духу.
18
От Свердловска до Далматова в мирное время Елисеевы доезжали на пассажирском поезде за несколько часов. Расстояние между городами – около ста семидесяти километров. По российским меркам – пустяк, когда поезда ходят по расписанию. Но в декабре 1941 года они ждали состав почти сутки. Все это время им пришлось жить в здании вокзала. Там яблоку негде было упасть от эвакуированных. Мать и сын ночевали прямо на полу, расстелив одеяло. Приходилось днем и ночью быть начеку, прислушиваясь к объявлениям из охрипшего громкоговорителя. Пашка спал, положив голову на чемодан и крепко обхватив его руками: за время их краткого пребывания в Свердловске на вокзале обворовали нескольких пассажиров.
Там же Пашка написал письмо Фарфоровой Девочке. Адрес, правда, у него получился почти как у чеховского Ваньки Жукова – «на деревню дедушке»: «Сарапул. Больница. Любе». Фамилию девочки он не знал. Мальчишка особо не надеялся, что письмо дойдет. Но… Всякое бывает. Сарапул – все же не Москва, и больниц там, как ему казалось, не так уж много.
