В конце следующей недели во дворце состоялось пышное торжество в честь победителей в даваньской войне. Заняли свои места по чипу вельможи всех степеней. Высокой чести быть приглашенными удостоились сыновья и родственники владык соседних мелких и средних государств, содержавшиеся в Чанъани заложниками.

Гун-сунь Хэ, почтительно стоявший сбоку от трона, на котором неподвижно восседал У-ди, с подобающей чэнсяну Поднебесной важностью объявил:

— Сын Неба, отец народов, племен и родов, обитающих и процветающих в необъятной Поднебесной, жалует отважному Эрши цзянцзюню Ли Гуан-ли княжеское достоинство хайсихоу!

Гул одобрительных возгласов раскатился по залу.

— Коннику Чжао Ди, убившему бека кента Ю, — княжеское достоинство синьчжихоу!

Собравшиеся ожидали, что вслед за Ли Гуан-ли будут названы имена военачальников по степени их чинов; растерявшись, когда вдруг был назван простой конник, они крикнули недружно и не так весело, как следовало бы. Опомнившись, все заново, уже более громко и уверенно выразили свое одобрение. Сын правителя какого-то заходного владения шепнул на ухо другому заложнику:

— У них больше почета убийцам, чем предводителям!

Тот, опасаясь, что их могут услышать, лишь согласно кивнул.

Гун-сунь Хэ продолжал:

— Управителю войском Чжао Ши-чэну — чин гуанлу дафу^[157]!

Раздались шумные одобрительные возгласы.

— Взявшему в свои руки бразды управления тысячей шэнбинов и пленившему бека кента Ю Шан-гуань Цзе — чин шаофу^[158]!

Когда Гун-сунь Хэ сказал, что хаохоу Ли Чи направляется правителем в Шандан, почти всем стало ясно, что за потерю войска в долине Хайломы он отстраняется от должности военачальника. При всем своем самообладании, У-ди не удалось полностью скрыть свое истинное отношение к неудаче Ли Чи. Но возгласы одобрения звучали по-прежнему дружно, создавая впечатление, что никто ни о чем не догадался.

Уставшие к концу церемонии вельможи и царевичи-заложники, надрывая голосовые связки, одобрили получение больших чинов еще тремя отличившимися в походе. Целая сотня «героев» получила должности с доходом по две тысячи мешков риса в год, а более тысячи шэнбинов — места с жалованием в тысячу мешков проса или риса. Когда Гун-сунь Хэ объявил, что добровольно записавшиеся в войско будут награждены выше их ожидания, даже важные вельможи не удержались от выразительных взглядов, полных иронии; глаза говорили: «Разве кто-нибудь ходил в Давань добровольно?» Вдобавок ко всему чэнсян известил, что Сын Неба прощает отправленных в поход за провинности. Это означало, что ту-ну, ну-бэй превращались в свободных бездомных шужэнь — простолюдинов. Сказано было, что ратникам в награду будет роздано сорок тысяч серебряных монет круглой формы с изображением дракона, каждая из которых приравнивается к трем тысячам медных монет.

Награжденные подходили близко к трону и низко кланялись Сыну Неба. Чэнсян Гун-сунь Хэ сел на свое место и вопросительно взглянул на историка Сыма Цяня, сидевшего рядом с ним.

— О даваньской войне, о подвигах победителей будут знать все грядущие поколения! — сказал тот.

Чэнсян Гун-сунь Хэ, хитро улыбнувшись, одобрительно кивнул. Веселье продолжалось до глубокой ночи.

У-ди, растянувшись на мягком ложе, засыпая, пробормотал:

— Теперь каждый «негодяй», возвратившийся из Давани, будет корчить из себя героя! Хвастуны нам полезнее, чем правдолюбцы.

Утром Гун-сунь Хэ спросил Сына Неба:

— Что делать с теми сяовэями, которые отбирали у шэнбинов припасы и одежду?

— Негласно простить!

Чэнсян понял: если их наказать, это даст повод для распространения нежелательных слухов о том, что происходило в Давани. «Да, — подумал он, — Сын Неба видит далеко, очень далеко!»

На следующей неделе сыновья соседних владык — заложники были отпущены на полгода-год, чтобы навестить своих родителей. Конечно, они распространят слухи о победе Хань в даваньской войне. С явной целью добиться того же под различными предлогами отправлялись посольства в другие страны. От разнесенных ими известий станут более покорными уже захваченные владения, будут дрожать колени у правителей еще не покоренных стран!

«Прозорливости Сына Неба нет пределов!» — говорили друг другу вельможи императорского дворца Поднебесной.

Глава вторая

ТРОН НА НЕОСТЫВШЕЙ КРОВИ

Неожиданный героический поступок Мугувы в самые тяжелые дни осады Эрши восстановил упавший авторитет династии Мугув, правившей Даванью с давних времен. Был выпущен на свободу его завистливый и бесчестный брат Нишан. Он много передумал за эти дни и понял, что лишь чудом избежал эшафота.

Вначале он вел себя тихо, как будто навсегда примирился со своей участью. Старался показать, что и он вносит лепту в защиту Давани: ездил по заходным кентам и депарам, возглавляя сборы и отправку чакиров в войско, преследующее врага. После окончательного изгнания шэнбинов, чакиры были распущены по домам. Оставлено было, как обычно, всего несколько сот чавушей — постоянных воинов при ихшиде и по нескольку десятков ясаулов в кентах у беков. Жизнь в Давани начала входить в свое обычное русло. Вот тогда-то Нишан постепенно стал расправлять свои плечи. Он все чаще начал думать о троне. Неужели династия Мугув окончательно низвергнута?! Неужели одна неудачная попытка сесть на трон сломила его, Нишана, волю и он ничего не сможет придумать, чтобы погубить человека, отобравшего трон у Мугув? Чего же тогда стоит хваленая изощренность его ума?! Для Нишана наступили тяжелые, бессонные ночи. Какое обвинение может лишить человека всех его прошлых заслуг? «Обвинение в измене родине!» — отвечал сам себе Нишан, учитывая собственный горький опыт. Но как обвинить в этом Модтая или хотя бы его сыновей и родственников? Ага! Ведь Гунанбек, сват Модтая, тесть Чагрибека, — он же изменил родине! Правда, он осужден, и осудил его сам Модтай… Жаль! И все же он — сват Модтая… Надо суметь хотя бы этим воспользоваться. Обдумав все, Нишан решил действовать издалека. Приезжая под различными предлогами в заходные кенты, он осторожно подогревал давние страсти беков, мечтавших перенести столицу из Эрши в заходную Давань. Нишан горячо поддержал эту меру, как будто бы направленную на укрепление безопасности столицы. «Ведь Эрши лежит на перекрестке всех дорог, близко к Кугартскому перевалу, а как раз оттуда приходили и снова могут прийти шэнбины! К заходным же кентам, Гесаю или Канду, ближе соседи Давани — кангхи и согдаки, и при нужде они быстро придут на помощь», — говорил Нишан бекам заходных кентов. Ихшид Модтай уже неоднократно отвергал требования беков, а в последний раз резко оборвал их: «Разумный человек должен сейчас заботиться прежде всего о восстановлении посевов, садов, селений и поголовья скота там, где прошел враг, все растоптал и уничтожил! Болтать о переносе столицы могут в такое время только бездельники!»

Это и нужно было Нишану. Он пользовался любым поводом, чтобы встретиться с каждым из беков заходных кентов наедине, выражал сожаление, что не может помочь им, будучи всего-навсего изгнанником, несправедливо лишенным тропа своих предков. Тщательно укрепляя почву у себя под ногами, Нишан осторожно делал следующий шаг…

В начале лета был созван кенгаш беков. Вновь был поставлен вопрос о переносе столицы в Гесай. Между беками восходной и заходной Давани разгорелась ссора, и дело кончилось скандалом. За обедом два бека ударили друг друга плетью. Едва удалось успокоить их. На кенгаше не было заутара и Чагрибека. Сильно одряхлевший в последнее время заутар в тот день занемог, а Чагрибек, находясь в Селате, заразился холерой, свирепствовавшей в депаре: с наступлением тепла началось гниение множества трупов, всю зиму пролежавших под снегом.

После кенгаша часть беков тут же отправилась в свои депары и кенты, а часть осталась в Эрши. Поздно вечером беки заходной Давани по одному, по двое стекались в дом Нишана.