— Давно не спал? — испытующе спросил старик.
Да. То есть нет: вчера тоже спал немного.
— Но не так крепко?
— Да, сегодня покрепче.
— Это ты здесь бродил ночью?
— Нет. Я сразу улегся.
— Врешь, сынок! — ласково возразил старик. — Ну, спи, спи. Да не попадись в руки здешним шэнбинам. Ты куда держишь путь?
— В ли[1], вон там, возле белой горы.
— В Байшань, что ль?
— Да, в Байшань.
— И к кому же?
— К дяде.
— Как кличут его? — Старик хитро прищурился.
— Тан Чэ.
— Опять врешь: нет такого в нашем селе!
— Значит, вы оттуда? Да, я подзабыл имя дяди. Мать мне так давно о нем говорила.
— Мать-то жива?
— Жива, но я много лет ее не видел.
— Ты от кого бежишь? — уже напрямую спросил старик.
— Ни от кого. Просто я заблудился.
— Ну, твое дело. Значит, тебе надо перейти на тот берег реки? И не попасться на глаза надзирателям? Так, что ли?
— Да, нужно бы перейти.
— Ладно, я тебе помогу. — Старик немного подумал: — Но сперва пойдем со мной, поможешь собрать хворост.
Юноша молча последовал за стариком. У него не было выбора. Идти вниз по течению реки бесполезно: теперь толпы строителей, должно быть, уже почти достигли земли Наньюэ. Значит, там пройти невозможно. Вверх по течению тоже не пройдешь: там крутые высокие горы. В одиночку взбираться туда опасно — живым не выберешься. Пути назад нет — это опять рабство… Лучше умереть, чем снова попасть в неволю! Счастливый случай избавиться от рабства выпадает раз в жизни, и то не каждому. А этот старик, что он за человек? Не предаст ли? Он, конечно, уже сообразил, с кем имеет дело, хоть и не докопался до сути. Так что остается одно — довериться старику. Только надо быть осторожным с ним.
— Как тебя зовут? — спросил старик, словно угадав ход размышлений юноши.
— Ань-ин, — ответил тот после краткой заминки.
— Вот тебе серп. Сожни эти высохшие стебли. А я соберу корневища.
Оба взялись за работу. Но как только Ань-ин связал первую охапку, старик вдруг остановился:
— Какой же я недогадливый! Ты ведь, сыпок, еще ничего сегодня не ел. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет.
Они сели прямо на землю. Старик достал сделанный из рогожи мешочек, вынул из него горсть высохшего вареного риса:
— Бери, сынок. Ешь.
Только увидев еду, Ань-ин вспомнил, что уже второй день у него маковой росинки во рту не было. Судьба никогда не баловала его, и он притерпелся к голоду.
— Недалеко отсюда в трех землянках живут мои односельчане, — заговорил старик, когда Ань-ин начал есть. — Они работают с рассвета до глубокой ночи. Я им кипячу воду для питья. У кого есть сушеные фрукты, тот их заваривает. Иногда мы варим из овощей суп, но это редко, раз в два-три дня. Ты тоже будешь работать. Я скажу, что ты мой племянник, пришел меня навестить.
— Значит, там есть и такие, как я?
— А когда в Поднебесной не было бездомных бродяг? Их везде полно.
— И я буду работать с бродягами?
— Помни: беглецу легче укрыться среди большого скопища людей, чем в горах, в одиночку.
Ань-ин задумался. Старик продолжал:
— Работать будешь с ними, а ночевать — в нашей землянке. Как достроим дорогу, вернемся в Байшань. Ты поселишься со мной — у меня есть хибарка и клочок земли. Когда я умру, ты меня похоронишь: у меня ведь никого нет. Сын убит на войне с сюнну[2], старуха в прошлом году померла… Вот такие дела, сынок.
Старик всхлипнул и вытер глаза краем рваной, грязной рубахи. Ань-ин перестал колебаться и устыдился своей недоверчивости. Вот и выход: сейчас пойти со стариком, а потом и жить у него. Вскоре Ань-ин и старик скинули с плеч хворост возле землянки…
Еще до рассвета люди один за другим стали спускаться в долину на строительство дороги. Старик разбудил Ань-ина:
— Иди с ними. Когда будут раздавать еду, не зевай!
Ань-ину дали корзину. Он начал таскать землю и щебень. Когда солнце поднялось высоко, Ань-ин увидел, что рабочие вдруг побросали лопаты и носилки и, несмотря на крики надсмотрщиков, кинулись в одну сторону. Там показалась низкая повозка на двух колесах, ее волокли люди. Толпа вмиг окружила повозку, не дав докатить ее до места. Свирепый надзиратель, отталкивая и хлеща плеткой самых назойливых, заставил поставить повозку на подпорку, затем влез наверх и, раскорячив ноги, открыл крышку первого чана. Недружелюбно косясь и покрикивая на голодных людей, он принялся маленькой чашечкой отмеривать им сухой вареный рис.
Ань-ин не решался подойти ближе — ему казалось, что пробиться невозможно. Поднявшись чуть выше по склону, он, глотая слюну, издалека наблюдал за столпотворением. Кто был посильнее, те вновь и вновь вклинивались в наседающую толпу, протягивая либо обломок деревянной чашки, либо помятую бронзовую посудину. У кого ничего не было, те подставляли грязные пригоршни. Безуспешно пытаясь навести порядок, надзиратель время от времени наугад хлестал людей плетью. Чтобы выбраться из толпы, не рассыпав риса, некоторые прижимали его к груди, иные поднимали над головой. Но более ловкие руки выхватывали у них драгоценную добычу. Случалось, что рис просыпался на землю. Тогда неудачливые и слабые, ползая под ногами, подбирали его щепотками, а то и по одному зернышку, и тут же, не сдув пыли, торопливо совали в рот…
Ань-ин не верил своим глазам. У его хозяина тысяча рабов. Бывало, что все они работали одновременно в одном месте, им также раздавали рис или просо из одного чана. И там случались ссоры и драки из-за нехватки еды, но такой давки и толкотни он никогда не видел.
Наконец надсмотрщик перевернул оба чана, постучал по днищам, чтобы все видели, что рис кончился, и соскочил на землю. Повозку тут же уволокли. Оставшиеся без еды топтались на месте, облизывая пересохшие губы, и голодными глазами смотрели на счастливчиков, доедавших рис. К одному из сидящих подскочил низкорослый парень, выхватил у него чашку и кинулся наутек, на бегу запихивая еду в рот. Потерпевший бросился догонять обидчика, а догнав, сильно ударил кулаком в спину. Воришка упал невдалеке от Ань-ина, прижимая к груди добычу, а владелец чашки стал пинать его ногами, потом навалился всем телом, пытаясь отобрать рис. Но низкорослый, лежа на животе, извиваясь, как уж, чтобы увернуться от ударов, продолжал запихивать в рот последние зернышки. Лишь после этого он поднялся и, швырнув владельцу уже пустую чашку, даже не отряхнувшись, поплелся прочь…
Ань-ин удивился, что никто ни словом, ни взглядом не осудил поступок парня. Да никто, кроме Ань-ина, и не обратил на это внимания: все давно привыкли к подобным сценам, любой при первой возможности поступил бы так же.
Послышались свист плети и окрик надзирателя, призывающий к работе.
Ань-ин вернулся к своей корзине, все сильнее чувствуя голод. Он оглянулся вокруг, сам не зная, что ищет, с трудом сдвинул корзину и поволок ее вниз, чтобы высыпать землю. Там на корточках сидел старик. Он сочувственно спросил:
— Не досталось тебе?
— Нет.
— На, ешь. Только на ходу, чтобы никто не видел, а то отнимут. — Старик протянул Ань-ину кусок заплесневелой лепешки и поспешно удалился.
При вечерней раздаче еды Ань-ин все-таки добыл положенную пригоршню проса…
Ночью он спал в землянке, где жили односельчане старика. Байшаньцы, как и другие жители окружающих селений, приносили еду из дому, как и корзины, носилки, мешки, лопаты. Еда раздавалась только бродягам и рабам, которые работали отдельно от других. Ань-ин понял, почему старик велел ему работать вместе с бездомными, а спать с ним в землянке. Место для короткого ночлега, потеснившись, всегда можно дать. Но не мог же старик попросить односельчан, чтобы они еще и кормили его найденыша.
Шли дни. Ань-ин освоился. Наступило новолуние, и ночи стали кромешными. К тому же начались дожди. На некоторое время даже были прекращены ночные работы. В первую свободную ночь все спали как убитые. На следующий день поздно вечером старик воткнул лучину посредине землянки и ее обитатели собрались вокруг. Кто-то принес раскаленный уголек, сохранившийся в золе, другой достал из-под подкладки зернышко гашиша, третий вытер о рукав тонкую трубочку из тростника. Все стали по очереди тянуть приторный дымок. Людям хотелось хоть на время забыться, отогнать от себя заботу и печаль. Заговорили кто о чем: кто сильнее, лев или слон, может ли дракон проглотить сразу трех быков или двух яков… Но пустой разговор скоро надоел. Наступило гнетущее молчание. Его нарушил задумчивый голос:
