— Я недавно узнал, — сказал Нишан, предлагая гостям очередную чашу виноградного вина, — что именно Модтай уговаривал моего покойного брата Мугуву не продавать аргамаков чинжинам, а это их и обозлило. Так что больше всех выиграл от этой ужасной войны тот самый человек, который натравливал на нас шэнбинов…

— Да, не было бы войны, Модтай не сел бы на трон! — кивали собравшиеся.

— Как вы думаете, почему Модтай так поспешно осудил и заточил своего свата Гунанбека? — подбросил вопрос Нишан. — Сейчас сами услышите!

Нишан открыл дверь и кивнул ясаулу, стоящему там. Через минуту в комнату вошел Гунанбек, звеня бронзовыми оковами на руках и ногах. Беки с любопытством смотрели на того, кто считался недавно одним из самых богатых и влиятельных людей Давани…

— Аманлык! — сказал он дрожащим голосом. Кроме Нишана, никто не ответил на его приветствие.

— Садись, бек! — пригласил Нишан. — В моем доме все гости, и ты тоже.

Гунанбек сел на край кошмы. По знаку Нишана слуга поднес ему чашу вина.

— Твоя жизнь, аксакал, в руках сидящих здесь беков! Расскажи то, что ты говорил мне! — мягко сказал Нишан.

— Шэнбинам тайком продавал пшеницу и шерсть не я один… Сват мой, Модтай, поручил это мне. Он сказал: поделим золото и серебро поровну… Пощадите, беки! Не убивайте! Модтай боялся, что все раскроется, потому и заточил меня, чтобы отвести от себя кару!

— Как зовут того богача-чинжина?

— Который платил мне?

— Да, того.

— Дунго Сянь-ян.

Беки возмущенно зашумели:

— Смерть изменнику!

— Модтай запятнал священный трон Давани!

Нишан кивнул, и ясаул увел Гунанбека.

— Чего мы ждем? Нельзя упускать такого случая!

— Да, хорошо, что Чагрибека в Эрши нет!

Чтобы подогреть возбуждение беков, Нишан повторил свое обещание:

— Как только сяду на трон, столицу перенесем в Гесай!

Совещание в доме Нишана продолжалось недолго. Под покровом темноты беки разошлись. Они отправились туда, где их ждали ясаулы, сопровождавшие их в Эрши. В глубокую ночь на узких улочках внутреннего кента то там, то здесь замелькали силуэты людей, воровато пробиравшихся в Арк. В нескольких местах окликавшие их охранники падали от неожиданного удара кинжалом.

В предрассветной тьме два коренастых человека вслед за ясаулом вошли в темницу, где в прошлом году был заточен прежний ихшид Мугува. Ясаул, воткнув лучину в щель возле двери, вышел на цыпочках. В углу стоял скованный по рукам Модтай.

— Возмездие — тоже воля Ахурамазды, ихшид мой! — иронизировал палач, засучивая рукава. — Мы тут соскучились без работы…

Он нагло смотрел в глаза Модтаю, демонстративно почесывая свои выступающие скулы кончиком большого ножа. Модтай узнал этого человека. Он когда-то служил палачом при Мугуве, по за воровство был изгнан из Арка. А в дни осады копта Модтай велел заточить его в темницу за убийство чакира в пьяной ссоре. Потом про него забыли. Ах эта ищейка Нишан, он все пронюхал! Лицо второго палача тоже показалось Модтаю знакомым. Да, он служил у Нишана ясаулом, когда тот считался наследником престола…

— О великий Ахурамазда! Прости меня! — неслышно шептал Модтай. — Я сам виноват. Надо было немедленно уничтожить Нишана, как только стало очевидно его предательство. Да, я не довел тогда дело до конца… Это хороший урок для беспечных… но я уже не успею им воспользоваться… Мне и в голову не пришло оградить себя от покушений… О великий Лхурамазда! Что теперь будет с моими сыновьями, малолетними внуками? Ах, жаль, нет в Эрши Чагрибека!

Палачи, думая, что Модтай винится перед Ахурамаздой за свои проступки, ждали, пока перестанут шевелиться его губы. Модтай затих, и палач неторопливо, чуть ссутулившись, начал приближаться к нему. Нож сверкнул при свете лучины. По телу Модтая пробежала дрожь. Он сделал шаг назад и ощутил за спиной стену. Внезапно он оттолкнулся от стены и молниеносно обеими ногами ударил ката в живот. Острые металлические кончики сапог ихшида распороли живот палачу, кровь брызнула на стену. Второй палач сначала растерялся, но, увидев, что упал и сам Модтай, бросился на него. Удар ножа в сердце оборвал жизнь Модтая. Перевернув его навзничь, кат отрубил ему голову. Подождав, пока стечет кровь, он положил голову в медную посудину с крышкой и унес, чтобы показать своему хозяину.

Протяжные звуки карнаев, вторящий им стук барабанов, раздавшиеся на рассвете с высокой крыши Арка, известили жителей Эрши о том, что на троне Давани вновь ихшид из династии Мугув!

* * *

Прошел год с небольшим с того дня, как Нишан сел на трон.

Два молодых человека глубокой ночью на плетеных носилках принесли в Аташкаду дряхлого старика. Тайно собравшиеся там беки негромко справлялись о его здоровье. Осторожно пересадили заутара на мягкое ложе, удобно обложив вокруг ватными подушками. С высоты помоста, где он сидел, через плечи покорно опустивших голову беков заутар еле заметно поклонился горящему в середине круглой залы огню. Его примеру последовали остальные.

Когда все уселись на свои места, заутар негромко сказал:

— Сегодня утром мы узнали, что сын Нишана содержится заложником у правителя Хань.

От возмущения беки вскипели:

— Как так?!

— Тот самый, малолетний?

— Да, тот.

— Разве он не погиб? Ведь был найден его труп!

— Так нас обманули?!

— Изменник продажный! Он хочет превратить всех нас в табунщиков ханьцев!

— Не надо было тогда освобождать Нишана!

— Давно пора скинуть его с тропа!

— Надо возвести на трон Мугуглана!

Заутар слегка поднял правую руку. Беки притихли. Подбирая каждое слово, слабым голосом он заговорил:

— Этим гнусным поступком Нишан свел на нет то, чего мы добились ценой крови десятков тысяч сыновей и дочерей Давани! Ханьцы говорят теперь: «Вот, сын ихшида Давани — заложник у Сына Неба! Страна аргамаков покорена нами! Шэнбины на даваньских конях догонят всех, кто вздумает бежать от них, и оставят далеко позади всех, кто гонится за ними!» Это нужно им, чтобы устрашать соседние и дальние страны и племена. Нишан совершил преступление и против даваньцев, и против соседних народов. Это Зло! Оно укоренилось в Арке! Священный трон Давани надо очистить немедля! Великий Ахурамазда покровительствует вам, беки. Пусть Добро восторжествует над Злом!

Беки бросились в темноту ночного города…

Нишан в эту ночь не мог заснуть, ворочался в постели с боку на бок. Сердце его сжималось от невыносимой боли.

«Значит, моего сына увезли в далекую Чанъань. Теперь всем показывают его как заложника, присланного мной в знак покорности. Позор! Какая судьба его ждет? Его убьют, непременно убьют! Они убьют наследника престола Давани — моего единственного сына. Я уже стар, у меня больше не будет детей. Но, может, это и к лучшему. Некому будет переживать тот позор, который лег на мой род. Весть, что мой сын заложник, наверняка облетела весь Эрши, ее услышали все беки, все жители Давани! Шила в мешке не утаишь. Наверное, беки уже совещаются тайком от меня! А что скажет заутар? Поймет ли меня, поверит ли? Вряд ли…»

Когда разъяренные беки вместе с толпой ясаулов и чавушей ворвались в опочивальню Нишана, он лежал мертвый, схватившись обеими руками за сердце.

Глава третья

ВСЕЗНАЮЩИЙ КОНЮХ

Страх и унижение страшнее смерти. Авиценна

— Я убрал навоз и за тебя, Жэн Чэ. В кормушки подбросил люцерну. Отдай теперь мою лепешку.

— Сегодня ты, градоначальник, работал за меня, чтобы получить спрятанную лепешку. Завтра же будешь кормить коней за нас обоих ради нашей дружбы. Если откажешься, вечером я тебя проучу! В тот раз тебя мало били. Обещаю, что теперь привезу из города не двоих, а пятерых молодцов! Понял?

Жэн Чэ вытащил из охапки сена черствую ячменную лепешку и бросил конюху, которого иронически величал градоначальником. Закоренелый вор, безжалостный и кровожадный, Жэн Чэ, отличившийся в даваньской войне, был освобожден от рабства и оставлен при конюшне Сына Неба, поскольку во время похода научился обращаться с резвыми даваньскими скакунами.