— Возвращаешься домой?

— Забыл, что ли? У меня нет дома!

— Ну так оставайся с нами.

— Как это?

— Сам знаешь.

— Не могу. Мне многое не нравится в Поднебесной. Но в голову не вмещается, как можно остаться на чужбине…

— А я вот решил остаться.

— Это мне давно известно.

— Но ты не знаешь другого: у меня здесь будет дом и жена!

— Ведь ты сказал, что та пленница…

— Ботакуз!

— Да, Ботакуз… она ушла и не вернулась…

— Я встретился с ее мужем в Эрши. Это отважный человек. Его зовут Камчи. Вряд ли он уцелеет в сегодняшней сече. Если я останусь в живых, вернусь к Ботакуз. Она меня примет. Я буду воспитывать ее детей, детей Камчи. Заведу и своих детей!

Ань-ин стоял, глядя в землю.

— Что ты молчишь?

— Ты напомнил мне о моих делах.

— Каких?

— Помнишь, я говорил тебе о прекрасной Ляо. Она освободила меня от рабства, уничтожив даньшу, я перестал быть рабом ее отца! Потом вновь стал ту-ну, но это другое дело…

— Помню!

— Я должен разыскать ее.

— Зачем?

— Поклонюсь ей в ноги, поблагодарю. В тот день от неожиданности я забыл об этом. Но это не все! Я должен найти отца, мать, братьев и сестер, если они живы. Разыщу и приемных родителей. Ведь они хотели сделать меня свободным ханьцем, но не получилось. Это не их вина.

— А у меня нет ни родителей, ни родичей. Все были зарублены на моих глазах в тот день, когда меня взяли в плен и угнали в Чанъань.

— Выходит, что дороги наши расходятся?

— Да, пожалуй, что так.

Близкие звуки боя заставили обоих повернуться в сторону дороги. Совсем рядом беспощадно билась небольшая группа гаогюйцев и ханьцев. Увлекшись разговором, друзья не заметили, как переместилась схватка.

— Мои и твои! — горько усмехнулся Юлбарсбилка.

— Приближаются сюда… И нам пора!

— Ну, прощай!

— Нет, так нельзя, Юл-барс! За нами уже наблюдают. Не хочу, чтобы из-за меня казнили целую десятку^[156]. Нападай на меня!

— Тогда начни сам!

— Готовься!

Не отрывая друг от друга настороженных глаз, Ань-ин и Юлбарсбилка передвигались по кругу, выбирая момент для удара. Как при учебном бое, они без злобы скрестили мечи, отскочили друг от друга, вновь столкнулись…

— Так не получится, Юл-барс! Они поймут, что мы притворяемся. Ненавидь меня, оскорби как-нибудь. Скажи: бездомный «негодяй», преступник!

— Лучше ты оскорби меня!

Ань-ин, кружась, проговорил в отчаянии:

— Я взаправду убью тебя, Юл-барс! Ты сам встал на моем пути. Если не убью тебя, убьют меня. А мне необходимо вернуться в Хань.

— И я должен остаться живым! Мне надо найти Ботакуз.

Бои разгорелся всерьез. Противники, попытавшись достать несколько раз друг друга мечами, отбросили их в сторону, выхватили кинжалы. Бросившись вперед, они сцепились, и кинжалы вонзились по нескольку раз в животы обоих…

Утром следующего дня чакиры, преследовавшие отходящего врага, застыли в удивлении: возле большого валуна лежали два трупа, словно в крепком дружеском объятии. Один был в одежде шэнбина, другой в даваньском платье. Шэнбин как бы виновато наклонил голову, а даванец положил на нее руку, словно прощая врагу вину.

* * *

Истекая кровью, ханьское войско спускалось по южному склону Ториартского перевала.

— Приказ предводителя! — громко передавали чакиры друг другу. — Можно дальше не преследовать шэнбинов!

Иные от себя добавляли:

— Земля Давани кончается на Кашгарском перевале!

Кушак, услышав о повелении предводителя, натянул поводья. Остановил коня и сын его старшего брата, все время следующий за ним как тень. За последние три дня Кушак говорил ему много раз, что, если не погибнет в этой, видимо, последней сече с чинжинами, научит племянника точечному рисованию на камне. Его дело, дело всего рода должен продолжить на Саймалыташе племянник!

Постояв немного, не зная, что делать дальше, когда кончилась схватка с отходящими шэнбинами, Кушак кивнул юноше и двинул коня вверх по склону горы. Они поднялись на ближайшую вершину. Оттуда открывался вид на дальние просторы.

Глазам Кушака и юноши открылась извилистая дорога, ведущая к Аксу, а оттуда к Дуньхуану, по ней двигались остатки ханьского войска. Зрелище было незабываемым: поспешно, наступая на пятки друг другу, устремилась по извилистой дороге на восток поредевшая, ставшая намного короче вереница шэнбинов. Художнику Кушаку она представлялась уползающей в свою нору большой змеей. Да, возвращается к себе после неудачной охоты многоголовый коварный дракон, оставив на поле боя отсеченный и растоптанный хвост. Волочащееся тело его измождено и искалечено, оно стало хилым и дряблым. На разбойничьей охоте дракон, так и не утолив ненасытный аппетит, поломал себе зубы, но по прирожденной хитрости старается это скрыть.

Впереди толпы шэнбинов понуро ехал Ли Гуан-ли, Несколько конных ханьцев тащили за ним выцветшие, порванные знамена с изображением Желтого дракона. Солнце скрылось за густыми облаками, и даже тени дракона не было видно на земле.

Эпилог

Глава первая

«СЫН НЕБА ВИДИТ ДАЛЕКО»

Правда дорога, как золото,

Оттого в песках лжи зарыта.

Древняя поговорка

Первые известия о бесславно возвращающихся шэнбинах вызвали переполох в императорском дворце Вэйянгун. У-ди ничем не выдавал своих чувств. Не готовил ли он себя уже давно к таким вестям? Невозмутимость Сына Неба заставляла сдерживаться и его приближенных. Затаив дыхание, все ждали, что предпримет избранник Неба.

Лишь немногим стало известно, что навстречу Ли Гуан-ли в сопровождении десятка ланчжунов — телохранителей самого Сына Неба еще до рассвета выехал из дворца важный гонец. Но никто из вельмож толком не знал, какой приказ увез гонец, об этом лишь строили догадки. Только чэнсяну Гун-сунь Хэ была ведома воля Сына Неба: возвратившиеся на Давани шэнбины должны зимовать за высокими крепостными стенами Юймыня, в Чанъань же, во дворец, доставлены будут лишь те, кто потребуется.

Недели через две без шума и торжеств, будто тайком, ночью, вместе с ланчжунами вернулся в Чанъань Ли Гуан-ли. Его ввели прямо к чэнсяну Гун-сунь Хэ. Сдержанно поздоровавшись, чэнсян тут же приступил к расспросам. Через день Ли Гуан-ли, подбодренный Гун-сунь Хэ и подготовивший с его помощью обдуманный доклад, был вызван к Сыну Неба. При нем находился один чэнсян. После ритуальных поклонов и приветствий Ли Гуан-ли начал говорить сухо и коротко, без лишних подробностей, как посоветовал ему чэнсян. Рассказывая об осаде Эрши, Ли не произносил слов «вайчэн» (внешняя стена) и «чжунчэн» (внутренняя стена). Чего стоят эти мелочи перед величием Сына Неба! Он просто сказал: «Мы разрушили стену Эрши!» И уж, конечно, он не мог сказать: «Эршийцы не пустили нас во внутренний город!» Произнести эти слова означало бы признаться Сыну Неба, что он проиграл войну, не выполнил воли императора, не оправдал присвоенного ему громкого титула Эрши цзянцзюня. Как мудр этот чэнсян Гун-сунь Хэ! Он сразу же предупредил: «Даже не заикаться об этом!»

В конце рассказа Ли Гуан-ли, запнувшись, тихо произнес:

— Живыми вернулись в Дуньхуан не более десяти тысяч ваших отважных шэнбинов!

У-ди чуть заметно нахмурился, но ничего не сказал. Ли Гуан-ли замер. Чэнсян прятал глаза. Все трое понимали подлинный смысл последних слов. Из шестидесяти тысяч шэнбинов и сорока тысяч обслуживающих войско ханьцев, отправленных ранней весной на Давань, к началу зимы вернулись в Дуньхуан пять с небольшим тысяч. «Это как раз и будет не более десяти тысяч», — поучал чэнсян незадачливого полководца. Заметив недовольство У-ди, когда произносил даже эти искусно сглаженные слова, Ли Гуан-ли понял, что вся истина без всяких прикрас известна Сыну Неба! Он удивился: к чему такая игра между тремя людьми, которые прекрасно понимают друг друга?..