— Чтобы он стал настоящим разбойником, в его жизнь надо воткнуть перец, едкий-едкий, как в твою и мою!

— За этим у нас дело не станет! Возможно, у него давно во рту та же горечь…

— Эй, джигиты! Успеете наговориться. Гоните коз вон к той куче снега! — крикнул стоящий выше них атаман.

Немой чабан, гнавший коз по краю пропасти, вдруг повернулся к атаману и стал всматриваться в него, словно силясь что-то произнести.

— Убирайся, чабан! Сверху идет лавина! — закричал Бургут.

Немой чабан не сдвинулся с места.

— Погибнешь, дурак! Беги!

Немой чабан поднял взгляд наверх, на склон горы. Но было поздно. Через мгновение большая снежная лавина прошла там, где он стоял…

— Он был и глухим? — спросил Бургут находившегося рядом разбойника.

— Нет, он слышал хорошо, даже славился своей чуткостью.

Жалость стиснула огрубевшее сердце Бургута. Он привык к смерти, сам убивал людей, а тут вдруг в его душе проснулись прежние добрые чувства. Когда чабан, не обращая внимания на надвигающуюся лавину, остановился, повернувшись к нему, Бургуту показалось, что он где-то видел этого парня…

На следующее утро стало известно, что шедшие впереди две с половиной тысячи шэнбинов во главе с Ли Чи успели выйти на кугартскую дорогу и продолжают движение в сторону кента Ю.

Чтобы преследовать их, Чагрибек переправил свое войско на левый берег реки. По реке плыли трупы шэнбинов, лошадей, ослов, заваленные глыбами снега.

— Своими трупами чинжины оскверняют священную воду Йенчу Огоз! Да простит нас Ахурамазда! — сказал Марданбек.

Чагрибек, слушая его, невольно подумал о другом. «Ведь и чинжины люди! Их тоже рожают и баюкают в детстве матери. А теперь их трупы вместе с трупами животных плывут в реке! Никто их здесь не жалеет, не оплакивает, все смотрят на них с ненавистью и презрением! И все это оттого, что они пришли к нам с мечом. Но ведь не эти простые чинжины хотели захватить нашу землю, превратить нас в рабов. Их прислали! Да, жалко…» Чагрибек испугался своих дум. Что это с ним? Почему он ведет себя как жалостливая женщина? Предводителю войска Давани не подобает предаваться подобным мыслям. Его дело — вести свои войска вперед, вплоть до полного уничтожения шэнбинов, дабы их властитель больше не смел посылать в Давань свои полчища.

Чагрибеку сообщили, что приехал атаман разбойников. Он велел пропустить его к себе. Бургут остановился в пяти-шести шагах от него и сухо, даже отчужденно сказал:

— Аманлык, бек. Явился по вашему зову.

— Аманлык! — сказал Чагрибек. Ему хотелось пожать руку атаману, даже обнять его, но в присутствии беков он не мог это сделать. — Снежные обвалы сделали искусно!

— Вы это придумали, предводитель.

— Придумать-то придумал, но выполнили вы!

— Мы не ждем наград.

— Переходи в войско, Бургут! Назначу тысячником. О прошлом позабудем.

— Спасибо, бек! Но я разбойник, а вы — предводитель войска! У нас разные пути. Когда я вошел в Арк через лахм, в тот раз я все понял. В этом мире мне не дадут смыть свою вину. Поберегите свое доброе имя, не связывайтесь с отверженным. Мы хуже прокаженных в пустыне!

Бургут умолк. Чагрибек задумался. Да, Бургут прав. Сейчас Чагрибек — предводитель войска и его воля — закон. Но когда кончится война, сможет ли он убедить кенгаш и заутара в том, что поступил правильно? Чагрибек не знал, что ответить Бургуту. Молчание нарушил сам атаман:

— С чинжинами у меня были свои счеты, бек. От селения Караат до Кашгарского перевала даваньские дороги будут теперь спокойны. Я пошел. И мы проводим чинжинов до последней черты даваньской земли!

* * *

Всадник на взмыленном коне остановился на мосту перед беками:

— Плывет труп немого чабана! — сказал он.

Движение по мосту приостановилось.

— Где труп? — спросил Марданбек чакира, успевшего соскочить с седла. Тот лег животом на настил, протянул руки к воде:

— На этой вот снежной глыбе!

Несколько чакиров помогли ему вырвать из снега труп.

— Хорошо, что сверху снег не обледенел, — сказал Камчи. — Похоже, что это женщина, но в мужской одежде.

Шапка из лисьего меха была крепко завязана. Намокшие затянутые узлы развязали с трудом. Да, это была красивая женщина с обмотанными вокруг головы, тонко заплетенными длинными косичками.

— Сходите за стариком. Пусть заберет… свою племянницу! — распорядился удивленный Марданбек. — Проезжайте, чакиры! Не задерживайтесь!

— Вон, кажется, старик едет сюда! — крикнул один из верховых чакиров. — Всю ночь он бродил, искал труп.

Старик, не торопясь, приблизился, опустился на колени и, нагнувшись, поцеловал женщину в лоб. Полой чапана вытер на своем морщинистом лице слезы.

— Чакиры помогут вам отвезти ее, — посочувствовал ему Марданбек.

— Марданбек! Не удивляйтесь, что племянник мой оказался девушкой. Я скрывал это несколько лет. Пусть Ахурамазда простит мне этот обман! Она не родня мне. Когда я встретил ее, она была в отчаянии, хотела покончить с собой. Я не допустил…

— Что за горе было у такой молодой красивой женщины?

— Родители насильно выдали бедняжку замуж за старика. Она, может, и смирилась бы с этим, если бы не любила лихого молодого чабана. Однажды ей удалось убежать. Не знаю как — она не говорила… Добралась до села, где жили ее дальние родственники. Аул по другую сторону той горы, — старик показал рукой. — Отсюда день езды. Тропа проходит над пропастью. А я встретил ее здесь, возле реки. Как она добралась сюда, ума не приложу… Ее могли загрызть волки… Потом она говорила мне, что этого и желала. Сперва думала броситься в пропасть, но потом решила, что лучше утопиться в реке, которая унесла бы труп. Потому и шла сюда…

— Что ж, видно, это ее судьба, — произнес Марданбек.

— Видимо, так. Вот, погибла в реке… — согласился старик. — В тот день я ей крикнул: «Эй, доченька, упадешь, там берег крутой!» Она вздрогнула, но не обернулась и продолжала идти. Тогда я и догадался, зачем она идет. Преградил ей путь, спросил: «Что с тобой, милая?» Молчит. Я понял ее печаль, говорю: «Жених твой разыщет тебя! Живи пока у нас. Моя жена будет тебе матерью, я — отцом». Долго пришлось уговаривать, пока согласилась. Дома сказала нам, что хочет переодеться мужчиной, не знаю уж почему. Мы со старухой объяснили людям, что переехал к нам немой сын дальнего родственника, теперь мы не бездетные, а имеем сына! Когда никого вокруг не было, она разговаривала с нами, но при людях молчала, чтобы не выдавать себя: голосок у нее был нежным и мягким. Она мало кому показывалась, все время была со мной в горах, пасла коз. Люди прозвали ее немым чабаном. Доченька моя любила сидеть на крутой скале возле реки, иногда пела, играла на свирели. Но чаще целыми днями сидела молча, видимо, думала о любимом, ждала его. Я старался не мешать ей, за козами следил сам. Да и собаки мои неплохо справляются. При виде их волки превращаются в зайцев!

Видя, что старик отвлекся, Марданбек спросил:

— Больше она не пыталась броситься в реку?

— Нет. Про своего жениха тоже не говорила, а я не спрашивал. Но спустя несколько месяцев я кое-что узнал от старухи. Оказывается, девушка убежала от своих родственников из-за жестокости разбойников. Однажды ночью они напали на их небольшой аул и изнасиловали молодых женщин, в том числе и ее. После этого она и решила убить себя. Когда я услышал об этом, я понял, почему она решила прикинуться мужчиной. Со временем она перестала таиться от моей жены. Рассказывала, что часто видит своего жениха во сне. Он появляется то улыбчивый, то хмурый; то обнимает ее, то останавливается поодаль, в чем-то ее упрекая. Иногда она проваливалась во сне в пропасть, в это время откуда-то появлялся жених и протягивал ей руку. Она старалась ухватиться за нее, но, не достав, падала в черную бездну…

— Как ее звали? — спросил Камчи.

— Айтуккан!

Внимательно слушая старика, Камчи вспомнил, что ему знакомо это имя. Ботакуз рассказывала ему, что атаман разбойников Бургут не раз произносил его. Не может быть, чтобы сразу двух атаманов звали Бургутом, а их любимых — Айтуккан! Но ведь именно ватага Бургута разбойничала в этих краях! Неужели Айтуккан изнасиловали люди Бургута? Конечно, он не мог знать, что его Айтуккан там… Вот ведь как получилось! Если сеешь зло, оно всегда оборачивается против тебя самого…