— Уже того человека из бригады охраны порядка…— начал было он и вдруг осёкся, будто сам испугался того, что собирался сказать.

Ребята во все глаза смотрели на своего друга.

2

Сегодня контрольная по геометрии, а Чхонён не явился в школу. «Неужто его опять не пустила тётушка Хван? — тревожно думал Мёнгиль, то и дело поглядывая на пустовавшее рядом с ним место. — Где он? Что делает?» Перед глазами Мёнгиля стояло угрюмое лицо его молчаливого друга. Он вдруг вспомнил слова, сказанные Чхонёном тогда, летом, на кукурузном поле: «Скажи матери, чтобы не выходила из дома!..» И в тот же вечер их дом загорелся.

Конечно, Чхонён знал о поджоге заранее. Но откуда? Кто сказал ему? Может, всё это как-то связано с Паком?

Какой он всегда задумчивый и молчаливый, этот Чхонён. Впрочем, именно этим он и привлекает Мёнгиля. Кёнпхаль с Мунилем — те другие, в особенности Кёнпхаль. Ничто его по- настоящему не волнует, ни о чём серьёзном он, кажется, и не думает. Как перемена — выскакивает с дружками во двор и гоняет без устали мяч.

Чхонён же держится в стороне. Но когда в прошлом году устраивали в школе мастерскую и ребята помогали строителям, Чхонён таскал в чиге по семь кирпичей сразу. А другие — по три-четыре: до станции, где стояли вагоны, как-никак почти десять ли! И если Чхонён видел, что кому-то тяжело, он тут же подходил к товарищу и молча перекладывал кирпичи в своё чиге. Он старался сделать это незаметно, тихо и даже краснел от смущения…

Но вот занятия кончились. Мёнгиль вышел на улицу. Через три недели его отряд поедет в Пхеньян на экскурсию, надо было как следует подготовиться.

Небо хмурилось с самого утра и теперь наконец разразилось мокрым, осенним снегом. Горы, словно молчаливые часовые, окружающие деревню, стали совсем белыми. А снег всё падал и падал…

Мёнгиль постоял на пороге, вдыхая свежий морозный воздух, потом вышел на белую от снега дорогу и отправился к Чхонёну. Снег летел прямо в лицо, падал большими влажными хлопьями. Мёнгиль шёл вперёд, против ветра, упрямо наклонив голову. Наконец вдали, за снежной пеленой, неясно забелел одинокий домик Чхонёна.

Мёнгиль взялся уже за кольцо, чтобы отворить калитку, как вдруг услышал женский смех. Ему вторил грубый мужской голос. Повинуясь какому-то неясному чувству, Мёнгиль поспешно отступил за ореховое дерево. Через минуту приоткрылась калитка. Из дому крадучись вышел мужчина. Вытянув от напряжения шею, Мёнгиль старался разглядеть человека. Чёрное зимнее пальто, чёрная шапка… Пак Пхунсам!..

Вот Пак прошёл мимо дерева. Резко запахло водкой. «Неужели они пьянствуют вдвоём с тётушкой Хван? Или он приходит к ней пьяным?» — растерянно думал Мёнгиль.

Поглядев вслед Паку, он вышел из-за дерева и решительно рванул на себя калитку. Калитка была заперта. Мёнгиль тряс её, изо всех сил барабанил обеими кулаками — всё было тщетно. Но он не уходил: он же знал, что тётушка Хван дома. Наконец послышался её недовольный голос:

— Кто там?

— Это я, Мёнгиль! — звенящим от ярости голосом крикнул мальчик.

За воротами помолчали, потом тётушка Хван отворила:

— Чего тебе?

Она казалась смущённой, стояла поодаль, искоса поглядывая на Мёнгиля.

— Чхонёна не было в школе. Вот я и пришёл,— сдержанно объяснил Мёнгиль.

— Вот оно что…— протянула тётушка Хван.— А у меня, как назло, так голова разболелась! Со вчерашнего дня болит и болит. А сегодня — просто ужасно.

— Да…

— Ну заходи, заходи,— заторопилась она вдруг.

Мёнгиль вошёл в дом. В нос ему сразу ударило перегаром, «Вот, значит, как: она пьёт вместе с Паком…» — подумал он. Его неприязнь к тётушке Хван перешла в отвращение. Женщина пьёт водку! Вместе с этим бездельником! Мёнгиль отвёл глаза в сторону: ему было противно смотреть на неё.

Чхонён неподвижно лежал в углу на кане. Мёнгиль положил ему руку на лоб — лоб горел как в огне.

— Тётушка, у него же температура! — забыв о своей неприязни, бросился к матери Чхонёна Мёнгиль.— Вы вызывали врача?

— Чего там! — отмахнулась тётушка Хван. Видно было, что она не придаёт никакого значения болезни сына.— Простудился небось.

Она взяла с полу большую бутыль с водкой, поставила её на полку.

— Как же так? — не отставал Мёнгиль.— Должен же врач его посмотреть!

— Так пройдёт…

Тётушка Хван подошла ближе. Мёнгиль сморщился, отвернулся: очень уж несло от неё перегаром.

— Он что же, так и будет лежать тут без присмотра? — спросил он, изо всех сил стараясь быть вежливым.

Тетушка Хван промолчала и присела на кан. По багровому от жара лицу Чхонёна крупными каплями катился пот. Мёнгиль взял висевшее на крючке полотенце, осторожно вытер товарищу лоб. Тетушка Хван покраснела. От водки, наверное. А может быть, ей стало стыдно.

— Приятель мой, Пак, только сегодня вернулся из города… Вот и пропустили по рюмочке,— сочла нужным она пояснить, внимательно наблюдая за выражением лица Мёнгиля.

Мёнгиль молчал. Ему хотелось сказать ей что-нибудь резкое, злое, но как он мог осуждать поступки взрослого человека…

Вдруг Чхонён тихо произнёс что-то. Сначала ничего нельзя было разобрать. Потом, сквозь неясное бормотание, донеслось:

— Ты прости… прости… я… прости…

И вдруг тётушка Хван схватила его за плечи, затрясла изо всех сил:

— Чхонён, Чхонён! Ты с ума сошёл!

— Что вы, тётушка! — испугался Мёнгиль.— Перестаньте! У него же температура.

Его поразило злое выражение лица тётушки Хван.

— Замолчи сейчас же! — кричала она и в ярости трясла сына за плечи.— Молчи!

Нет, этого Мёнгиль не мог больше терпеть. Какая же она мать, эта женщина?! Чхонёна надо немедля отправить в больницу! И как эта мысль не пришла ему в голову раньше?

— Ну вот что,— сказал он решительно.— Мы отправим его в больницу, в уезд.

Он говорил так, будто не сомневался в том, что тётушка Хван согласится.

— Сейчас, ночью? — испугалась она.— В такую погоду?

— Здесь его нельзя оставлять. Оденем его потеплее и донесём на спине.

— Глупости говоришь! — неуверенно возразила тётушка Хван.— Вот завтра утром…

— Да ведь у него же высоченная температура! Как можно ждать до завтра? Я пойду позову ребят.

И Мёнгиль, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты.

3

Кёнпхаль с Мунилем шли к Мёнгилю готовить уроки. Они шли и, как всегда, о чём-то спорили. Кёнпхаль, по обыкновению, горячился, орал до хрипоты, размахивая руками. Он совсем не умел спорить спокойно, даже когда бывал прав: у него просто не хватало терпения. Смешно было смотреть на него в такие минуты, и Муниль иногда нарочно «заводил» приятеля. Кёнпхаль вспыхивал как спичка, клещом впивался в друга и бранился и возмущался до изнеможения.

Друзья уже подошли к самому дому Мёнгиля, как вдруг заметили незнакомого человека. Человек ходил взад-вперёд по тропинке, поглядывая на дом. Ребята никогда прежде не видели его, но что-то в нём казалось им очень знакомым. Смеркалось, шёл снег, а человек всё ходил и ходил. Высокий, прямые сильные плечи, бородка на старинный манер, чёрная кепка… Вот и всё, что им удалось рассмотреть в темноте.

«Да это же тот самый… Тот, кто болтался тогда, весной, у дома!» — ахнул вдруг про себя Муниль. Он подтолкнул в бок Кёнпхаля. Кёнпхаль вопросительно взглянул на приятеля.

— Помнишь того, ночью…— быстро шепнул Муниль.

У Кёнпхаля гулко забилось сердце. Он снова взглянул на незнакомца и вдруг увидел, что тот уходит от дома прочь. Сейчас он уйдёт, исчезнет, как в прошлый раз… Муниль тоже видел это. Раздумывать было некогда. И хотя Муниль слегка трусил, он выступил вперёд и спросил человека:

— Кто вы такой, дядюшка?

Человек замедлил шаги, внимательно посмотрел на ребят.

— Никто… Прохожий…— негромко ответил он.

«Какой наглец! Даже не растерялся…» Муниль, не спуская с незнакомца напряжённого взгляда, стал медленно к нему приближаться. Кёнпхаль шёл за ним по пятам.