«Я был ошарашен», – вспоминал оператор радара бомбардировщика B-29 Джо Стиборик[117] о том, что произошло на его глазах с Хиросимой после того, как Томас Фирби нажал на кнопку. «Там был огромный город, черт побери, почти такой же большой, как Даллас, только что все там было в нормальном виде, а в следующую минуту все исчезло… Я почти не помню, чтобы мы разговаривали по дороге на базу. Наверное, ощущение было слишком сильное, чтобы выразить словами». И все же именно слова за тридцать два года до того использовал Герберт Уэллс не только для того, чтобы выразить то, чему свидетелем стал Джо Стиборик, и не только для того, чтобы предсказать то, что произойдет в Хиросиме, но и создать саму возможность Хиросимы. Вымысел может быть всего лишь фантазией, но реальность часто оказывается не более чем нашей восторженной реакцией на наши мечты и кошмары. Слова Уэллса привели в движение цепь событий – или, если использовать более подходящий образ, запустили цепную реакцию, которая вызвала немой шок у экипажа бомбардировщика, когда серебристый B-29 развернулся, уходя от грибовидного облака, и мгновенную гибель бесчисленного количества людей внизу, некоторые из которых испарились, оставив после себя лишь свои тени, запечатленные на бетонных тротуарах и стенах, – как свидетельства того, что они жили, а другие были обречены на жизнь, которая превратится в смерть, растянувшуюся на мучительные часы, дни, недели, а в некоторых случаях на годы и десятилетия. «Боже мой, – сказал по внутренней связи второй пилот капитан Роберт Льюис, – что мы натворили?» – вопрос, значение которого с тех пор вызывает массу споров.

Для атомных бомб Уэллса характерен парадокс – их небольшой размер («черная сфера диаметром два фута») и их огромная, доселе невообразимая разрушительная мощь. Когда взрывается атомная бомба, авиаторы Уэллса наблюдают, как далеко внизу вспыхивает «дрожащая звезда зловещего сияния» – описание, неосознанно данное три десятилетия спустя реальным летчиком, капитаном Джорджем Марквардтом, который пилотировал самолет наблюдения, сопровождавший В-29 Томаса Фирби, когда тот сбросил атомную бомбу на Хиросиму. «Такое было впечатление, – вспоминал он позже, – что солнце поднялось из земли и взорвалось». Уэллс четко предвидел, как эпицентр взрыва атомной бомбы «диаметром в десятки миль» превратится в «зоны смерти», в то время как «светящиеся радиоактивные пары», распространяющиеся «на десятки миль от эпицентра взрыва», будут убивать всех, кого настигнут. Боб Кэрон, хвостовой стрелок бомбардировщика, видел, как Хиросима «покрылась стелящейся пузырящейся массой. Это было похоже на пузырящуюся патоку, которая, скажем так, растекалась и поднималась к подножию холмов, покрывая собой весь город».

Уэллс описал, как бомба «превратилась в чудовищную пещеру огненной энергии у основания миниатюрного действующего вулкана… в кипящую смесь расплавленной почвы и раскаленного пара», – описание, пугающе близкое к тому, которое десятилетия спустя дал Томас Фирби. «Я видел, как все закипело на земле, и стебель [грибовидного облака] поднимался вверх, и можно было видеть здания, превращавшиеся в столбы поднимавшегося пара». Боб Кэрон вспоминал, что облако «было белым снаружи, а внутри как бы пурпурно-черным, и была видна его огненно-красная сердцевина, и она продолжала кипеть».

«В том облаке была только смерть – и ничего больше», – прокомментировал много лет спустя тогдашний двадцатичетырехлетний помощник бортинженера Роберт Шумард. «Все японские души вознеслись к небесам».

И все же, в сравнении с впечатляющими успехами предыдущих книг Уэллса, «Освобожденный мир» оказался провалом. Неспешный сюжет, скучные персонажи и бессвязные речи Каренина не смогли впечатлить большую читательскую аудиторию. Книга, напечатанная в 1914 году, имевшая плохие продажи и получившая еще более плохие отзывы критиков, была названа «кашей» в литературном приложении газеты «Таймс». К этому времени роман Уэллса с фон Арним закончился, и Уэллс и Уэст стали любовниками. 4 августа 1914 года, в тот же день, когда началась Первая мировая война, у пары родился сын Энтони Пантер Уэст. После «войны, которая положит конец всем войнам» – еще одно высказывание Уэллса, которое поначалу воспринималось как идеалистический слоган, а в конце концов превратилось в циничную банальность, – Уэллс и Уэст расстались. Он перестал писать великие романы, благодаря которым его никогда не забудут, и начал писать книги, о которых никто больше не вспоминает, но которые парадоксальным образом сделали его одним из самых известных писателей на земле. Ребекка Уэст стала той самой Ребеккой Уэст и, наконец, много десятилетий спустя превратилась в новую версию миссис Хамфри Уорд, кто защищал сенатора Джо Маккарти и клеймил «Таймс» и некоторые программы Би-би-си как рупоры коммунистической партии. Она стала той, кто не походил на себя прежнюю, а потом превратилась в лишний балласт, который намекал на нечто таинственное и слегка непонятное, странным образом недосягаемое, давным-давно затонувшее в морской пучине великих войн и уходящего времени.

«Освобожденный мир» был забыт.

И все же этот роман Уэллса справедливо претендует на то, чтобы стать одной из самых влиятельных книг XX века. Один его аспект поразил воображение кое-кого из читателей. «Будучи многоопытным ученым, – писал о романе журнал «Сайентифик америкэн», – он представляет свою атомную бомбу с такой определенностью и полнотой, что почти убеждает нас в ее существовании». Эта четкая и убедительная идея создания атомной бомбы вызвала резонанс. Постепенно она завоевала популярность у влиятельных людей. Одним из них был добрый друг Уэллса Уинстон Черчилль, который обычно перечитывал все романы Уэллса дважды. «Может ли бомба размером не больше апельсина обладать тайной мощью, способной разрушить целый квартал городской застройки? – вопрошал Черчилль в статье, опубликованной в «Пэлл-Мэлл газетт» в 1924 году и красноречиво озаглавленной «Должны ли мы все совершить самоубийство?». – Не говоря уж о том, чтобы сосредоточить в себе мощь тысячи тонн кордита и одним махом взорвать целый город?»

«Сбрасываю бомбу!» – выкрикнул Томас Фирби, и бомбардировщик В-29, который его капитан, полковник Пол Тиббетс, назвал «Энола Гэй» в честь своей матери, Энолы Гэй Тиббетс, резко накренился, чтобы увернуться от взрыва, а в это время в Хиросиме уже погибло 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч человек.

Говорят, умирающие люди, испытывавшие к своим родителям те же чувства, что и капитан «Энолы Гэй», блуждая, потерянные и слепые, по горящим руинам Хиросимы, в своей предсмертной агонии, снова и снова произносили одно и то же слово.

«Мама, – повторяли они, когда обугленная кожа длинными прядями, словно водоросли, спадала с их тел и голов. – Мама».

Прошлое тогда было другим, не таким, каким прошлое стало сейчас; оно было дальше, и его было труднее понять, оно быстрее исчезало, и о нем, по сравнению с сегодняшним днем, оставалось куда меньше сведений, оно существовало только в глубоко похороненных архивах, а иногда и вовсе отсутствовало. Люди умирали молодыми, и память с трудом могла заглянуть за грандиозные наслоения истории – Первую мировую войну, Великую депрессию, Вторую мировую войну. И все же прошлое было в большей степени настоящим. В День Анзак[118] те, кто сражался не за Австралию, а за Тасманию и Британскую империю во время англо-бурской войны, все еще участвовали в парадах. Перемены происходили медленно, и тогда можно было представить себе XIX век временем, мало чем отличавшимся от нынешнего. Потом еще недолго люди говорили о появлении электричества, о шоке, вызванном первым телефонным звонком, о песнях Эла Джолсона[119] и обсуждали чудной говор американцев.