— Ты знаешь, кто она? — кивнул командир в сторону пленницы. Мирген нахмурился. Что будет, если он скажет правду? Они охотились за ней не просто так. И, по рассказам самой Зурхи, там, в Энитхэг, ее сила заинтересовала кого-то из главных. С ее помощью она намеревались разрушить основательную часть гор и перекроить землю так, чтобы оставить у себя территорию получше и побогаче, а жителей Салхитай-Газар выдворить в пустыню.

— Нет, — соврал Мирген, и тут же слева его встретил не сильный, но болезненный удар в скулу. Молодой дозорный явно срывал на пленнике свою злость.

— Ты врешь, — спокойно заметил командир. — Если бы ты не знал, ты бы ее не прятал.

— Вы и без меня знаете, что она колдует, — буркнул он. — Но меня-то спрашивать зачем?

Его ударили снова. В голове зазвенело от оплеухи, на скуле расцвело красное пятно, и он потер горящую щеку плечом. Роса с влажной одежды немного остудила и уняла боль.

— Хватит! — вдруг тихо воскликнула Зурха, подняв голову, и посмотрела на командира с гневом и вызовом. Ее потухшие было глаза вспыхнули, и она даже подалась вперед. — Он правда не знает. Вы можете убить меня, но помогать вам я не буду.

Командир, поморщившись, махнул рукой, и девушку увели из шатра. Мирген тревожно смотрел ей вслед, но так и не понял, куда пошли воины вместе с ней: стало понятно, что к ним ее уже не вернут. Но тем не менее командир жестом велел своему воину отойти, и Миргена отпустили. Щека горела, как будто облитая кипятком, и он в очередной раз мысленно посочувствовал сестре.

— В самом деле, Дава, прекрати бить нашего гостя, — заметил командир. — От этого он рахговорчивей не станет. Каждый из нас умеет пользоваться стихией, к которой принадлежит. Кого-то делает сильнее вода, кто-то черпает силу от тайги, от ветра или гор. Но ее сила — особенная. И мы никак не можем понять, в чем именно… Обыкновенно стихия дает силы, но не слишком много. Можно выпить из ручья и исцелиться от ста болезней, заговаривать ветер, чтобы прогнать грозу или призвать солнце, можно заставить деревья расти быстрее или, наоборот, взять у них крепкий ствол и свежую прохладу. Но никто не сумеет изменить землю, заставить реку расступиться, отправить снег вертикально вверх. А она может. Так что, охотник, что скажешь? Откуда у нее такая сила?

— Сначала скажите, для чего она вам, — хмуро ответил Мирген. — И буду очень признателен, если вы меня, наконец, развяжете.

Командир едва заметно кивнул, и молодой дозорный одним движением перерезал веревки. Мирген с наслаждением потянулся, потер затекшие и растертые запястья. Удивительная доброта для такого врага.

— Я и половины не видел из того, о чем вы говорите, — добавил он, помолчав. — Но думаю, что знаю, почему она отказалась. Она не любит вмешательства в природу. А навредить горам, еще и своими руками… На такое она не пойдет. Вы и правда скорее убьете ее, чем заставите. Она сама — часть природы. Сделать больно горам или лесу для нее все равно, что подставлять под удар себя.

— Она — часть природы? — прищурился командир, откинувшись на стуле. — А не сама ли природа?

— О чем вы? — Мирген изо всех сил мысленно напрягся, чтобы не вспылить, но раздражение уже начало закипать в глубине души, как котелок на огне. Только в нем были гневные мысли, а не горячая вода. — И почему вы говорите об этом со мной? Уж лучше спросите мою сестру, они наверняка были ближе.

— Она тебе доверяла, вдруг рассказывала. А ты главный, поэтому имеешь право говорить за всех, — невозмутимо пожал плечами командир с таким видом, будто расспрашивал своего старинного знакомого. — И вообще, лучше нам разговаривать, чем общаться ножами и ударами… правда?

Охотник задумчиво потер подбородок. С этим разумным доводом нельзя не согласиться, да и гийнханцы на удивление быстро поменяли свою позицию, во всяком случае, их предводитель: пару дней назад приказал напасть на беззащитных мирных путников, а теперь вот пытался поговорить с Миргеном на равных. Быть может, в нем он увидел главного и потому не желал ссориться? Но мастер Хагат старше и со стороны наверняка выглядит более подходящим на роль командира: он хотя бы не злится по пустякам. Почему не он?..

В том, что Зурха — необыкновенная, он не сомневался. Но не смотрел настолько в глубину: не задумывался о том, что она может быть не совсем человеком. Но и это не укладывалось в его голове: она ведь рассказывала о своих родителях, о том, что шаман научил ее немногому. Выходит, и ему врала, не доверяя?.. Но раздражения Мирген не почувствовал — как ни странно, наоборот, понимал ее желание скрываться. Чем больше твоя сила, тем вероятнее ее захотят использовать в корыстных целях. И Зурха, уставшая от того, что ее жизнь ей не принадлежит, выбрала ложь не как оружие, а как единственную возможность защитить себя.

И рассказать о ее способностях вражескому командиру означало не просто предать ее, но и лишить последней опоры.

Он уже хотел было сказать, что ее сила действительно больше, чем у многих, но, зная, как тесна ее связь с дикой природой, нет повода так удивляться, — как снаружи послышался шум, грохот и крик, треск ломающихся веток и звериный рык. Командир напрягся, как струна, вскочил, прислушался, но долго оставаться в неведении не пришлось: едва не сорвав полог шатра, к ним ворвался один из дозорных. Испуганный, он кричал на своем языке и размахивал ножом, но и переводить не потребовалось, чтобы Мирген понял: на лагерь напали дикие звери, а судя по реву и грохоту — самый большой зверь тайги, айдас, легендарное рогатое чудовище. Мало кто их видел, забираясь в самую глушь, но почти никто из видевших не выходил из схватки живым и здоровым.

Первой мыслью мелькнуло — поделом им, пусть эти неуклюжие, неповоротливые и злые рогатые медведи разнесут в клочья весь лагерь. Но ее сменила мысль пострашнее: Айрата! Она ведь в самой глубине этого лагеря, безоружная, беспомощная!..

Недолго думая, Мирген схватил нож из-под носа у командира и ринулся прочь из шатра. Ему кричали вслед, но он не обращал внимания, вильнул в сторону от метко брошенного клинка и вернулся в общий стан. Зверей было четверо: один огромный, судя по всему, мать или отец семейства, трое остальных — поменьше, но уже с основательными рогами и когтями. «Малыши» разбрелись по лагерю, разбрасывая вещи, пугая лошадей и съедая все, что попадется под руку, а зверь побольше, раненный чьей-то не очень меткой стрелой, выл, ревел и метался по поляне — кого-то одного уже успел зацепить мощными когтистыми лапами, остальные швыряли в него камнями и натягивали луки, целясь в морду или промеж рогов. Под большим кедром, где их и оставили, мастер заслонил собой испуганно сжавшуюся Айрату, но большего сделать не мог: оружие у всех пленников отобрали.

— Не стреляйте! — закричал Мирген. — Не стреляйте! Опустите луки! Опустите!

Вовремя подоспевший Панг тоже закричал что-то на своем языке, размахивая руками. Мирген понял: переводит. Однако «предателя» и слушать не стали: наоборот, кое-кто даже направил оружие в его сторону. Не успев подумать, что же он делает, Мирген схватил его за рукав и оттащил себе за спину.

Зверь наконец учуял людей и остановился. Маленькие глаза в густой темной шерсти налились кровью, кровь заливала и некогда белоснежное пятно-воротничок на широкой и мощной груди. Медвежата забавлялись со шкурами, содранными с общего шатра, а большой зверь, подвывая и постанывая от боли, вдруг заревел, зарычал, поднялся на задние лапы и пошел на людей.

Мирген попятился, до белизны в пальцах стиснув рукоятку чужого ножа. Он знал, что ни с первого, ни со второго удара убить айдаса нельзя: слишком крепкая шкура и толстая кожа у этого таежного чудовища, поэтому и стрела не убила его, а лишь разозлила. Краем глаза он заметил, что Панг встал рядом с ним с камнем в руке; идея была плохая, но то, что этот человек, которого он считал слабым, выбрал не остаться в стороне и не прятаться за спиной у охотника, очень польстило его мнению о гийнханцах в целом. Впрочем, у него за спиной оставались не только чужаки, но и друзья, и сестра, и в первую очередь Мирген думал о том, чтобы защитить их.