Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем река начала постепенно стихать. Вода больше не выплескивалась из берегов, камни грохотали все реже и реже, а вскоре и дождь из безумно хлещущих потоков превратился в бесконечную и непроглядную серую пелену.
Он всегда любил дождь и никогда не боялся ни грозы, ни грома. Было какое-то древнее, дикое очарование в мощной стене воды, что лилась с неба, гремя и сверкая, уносила за собой деревья, камни, реки. Люди боялись всего неизведанного и необъяснимого, но он однажды понял, что гроза бывает только весной и летом, редко — в начале теплой осени. Что, как бы ни бесновался гром и как бы ни пытались ослепить белые вспышки — ветер гонит грозовые тучи быстрее обыкновенных, а значит, любая гроза однажды пройдет, любая стихия однажды найдет покой. И ему нравилось чувствовать себя на равных с этим дождем, говорить с грозным, ворчащим небом, и тогда казалось, что совсем рядом те, кому люди приносят жертвы ради доброй погоды и хорошего урожая…
Стоять на пронизывающем ветру было холодно, но он далеко не сразу почувствовал этот холод, словно и в самом деле сам стал ветром и дождем. Когда чувства вернулись к нему, он обнаружил, что совсем промок и продрог, но еще недолгое время постоял рядом с рекой, с удовольствием ощущая, как вода плещется все тише и тише, изредка налетая на торчащие со дна камни и вскидываясь брызгами. Со слишком сильным течением не было смысла бороться. Зато теперь он явственно чувствовал безмолвную, тихую благодарность. А когда темнота начала постепенно рассеиваться, уступая место все еще густому и вязкому, но уже кажущемуся намного светлее туману, — он улыбнулся и, с благодарностью сложив ладони, поклонился в сторону гор, а потом в сторону реки.
Сквозь густую дождливую хмарь он не сразу разобрал вдалеке неясное движение, за свистом ветра в долине и грохотом камней не услышал перестук копыт и шум приближающихся людей, но когда заметил, то оказалось уже поздно. Они вернулись, словно решили проверить, не осталось ли в поселке живых. А может, устроили здесь засаду. А может, это и вовсе другие…
Завидев вдалеке фигуры всадников, что появились из тумана по другую сторону реки, Аюр не сразу опомнился, но, быстро сообразив, что они мчатся прямиком к ним, — бросился в дом. Еще только осмотрев раненого и сопоставив с тем, что мертвых тел уже не осталось после того, как сюда прилетали снежные птицы, лекарь понял, что враги не ушли далеко: между тем, как ранили несчастного поселянина, и тем, как снежные птицы разделались с последним телом, прошло не больше трех дней…
Однако кони были намного быстрее, и он не успел. Спешиваясь на ходу, горцы выхватывали оружие, кричали друг другу что-то на своем языке. Самый бойкий и громкий, очевидно, их командир, сразу заметил Панга, но тот не намеревался предавать тех, кто обошелся с ним по-хорошему: они сцепились, пытаясь достать друг друга ножами, и Панг не продержался долго лишь потому, что не до конца еще оправился: нож соперника полоснул его по всей руке, разрывая рукав и кожу, кровь хлынула на дощатый пол, и он упал, выронив оружие. Командир с явным наслаждением пнул его сапогом, и он скорчился на грязных досках, уткнувшись в них лицом.
С раненым хозяином дома церемониться не стали: те, кто не мог стоять на равных, не заслуживали ни уважения, ни снисхождения, ни уж тем более пощады…
Мирген старался туда не смотреть. Он выхватил нож, плечом к плечу вместе с мастером они схватились сразу с четырьмя воинами, что сразу же бросились к Зурхе, но силы были неравны: один из горцев, самый высокий и рослый из всех, быстро обезоружил Хагата, и тот очутился на полу, с приставленным к горлу собственным ножом. Другой схватил девушку, подняв ее над полом; бесполезно пытаясь выскользнуть из его цепкой хватки, Зурха только выбилась из сил, и тогда воин прижал ее к стене, силой вытянул вперед руки ладонями вверх и чиркнул клинком по одной, затем по другой ладони — словно знал ее тайну, что раненой и обессиленной она не может черпать силу от земли. Зурха покорно опустила голову и подчинилась, когда ее толкнули в спину, бросив на колени.
От Айраты, гордой степнячки, покорности ожидать не приходилось. Увидев, что к ней приближаются двое, она вскочила на лавку, принялась швыряться в чужаков всем, что подвернется под руку, в конце концов умудрилась одному надеть на голову глиняный горшок, но другой в это время успел схватить ее за косу и стащить с лавки на пол. Аюр бросился ей на помощь, выхватывая оружие из ножен:
— Айя, беги!
Но воин, улучив мгновение, когда он отвлекся, замахнулся коротко и незаметно, с силой ударил в висок — парня отбросило в сторону, он упал спиной на стену, сполз на пол, а по щеке к губам побежала струйка крови.
Айрата закричала, забилась в крепком кольце рук горца, изловчившись, вцепилась зубами в кисть, но тот дернул рукой, ударив ее в подбородок снизу. Сдавленно вскрикнув, она сразу обмякла и заскулила от боли.
Миргену тоже досталось; он держался дольше, отвлекая внимание на себя, но и его скрутили, навалившись вдвоем и прижав к полу. Он извивался и дергался, пытаясь побольнее лягнуть нападавших, но им на помощь подоспел третий, и его совсем обездвижили. Запястья до рези стянули то ли поводьями, то ли ремнем, и, убедившись, что он не сможет пошевелиться, вздернули на ноги. Тяжело дыша, Мирген почувствовал у разгоряченной шеи холодное, остро отточенное лезвие. Рваться было бесполезно.
Их окружили, закрыв всякий путь к отступлению. Командир, невысокий, коренастый, но очень жилистый и сильный, подошел к Зурхе. Она гордо вскинула подбородок, отвела взгляд, не желая даже смотреть на врага. Он удовлетворенно хмыкнул, увидев широкие порезы на ее руках, а потом нарочно неторопливо подошел к Пангу. Тот угрюмо молчал, сверля взглядом пол, и его и без того смуглое лицо помрачнело от злости и досады на собственную слабость.
Воины кричали что-то на своем птичьем языке, но можно было понять, и не зная перевода: «предатель» было самым мягким словом из тех, что сыпались в его сторону. Воины шумели, оскорбляя его и издеваясь, а командир наносил удар за ударом молча, прицельно, с силой — и брезгливо отошел, лишь когда тот застонал и от боли лишился сознания.
Айрата сначала билась и вырывалась, то и дело оборачиваясь в сторону, потом один из воинов, все еще держа ее за косу, ударил между лопаток, и она как-то обмякла, безразлично опустила глаза и не сопротивлялась больше. Миргену будто самому влепили пощечину — боль сестры отзывалась как своя собственная, и он нахмурился, но закусил губу и промолчал. Не в том они сейчас положении, чтобы противостоять вконец обнаглевшим налетчикам. Их меньше, они слабые, безоружные, застигнутые врасплох. Не подумал он, что, если тяжело раненый еще жив, то это значит, что недалеко ушли проклятые горцы.
Их чирикающий, свистящий и переливчатый говор был непонятен. Мирген успел привыкнуть к такому акценту у Панга, но эти даже не пытались говорить на их языке и явно его презирали. Двое подошли взглянуть на мертвых. Хозяин дома истек кровью, скорчившись в углу, и будто сам дом пытался забрать его, принять в себя — настолько он сделался незаметным. Воин оттолкнул сапогом его окровавленное тело.
Аюр так и остался лежать у стены, одну руку уронив на пол, другой совсем чуть-чуть не дотянувшись до ножа. Его голова безжизненно запрокинулась, тонкие бледные губы чуть приоткрылись, на лоб упала вьющаяся темная прядь, будто он просто сел на пол и заснул — если бы вся половина лица от виска до подбородка не была залита кровью. Командир, державший Миргена, что-то спросил, кивнув в сторону юноши, судя по всему, интересовался, жив он или нет. Гийнханцы склонились над ним, один прижал ладонь к шее, другой — к губам, но, выждав немного, они так и не уловили дыхания и биения сердца.
Айрата снова забилась в крепкой хватке воина, ручьем хлынули слезы:
— Нет, нет, нет!
Командир махнул рукой и направился к выходу. Мертвых вытащили из дома, бросили на траве прямо под дождь. Словно чуя беду, снежные птицы уже мелькнули под облаками, снижаясь медленно, беззвучно и оттого еще более жутко. Пленников вывели следом — кто вышел сам, кого пришлось вытаскивать силой. Айрата не готова была отдавать свою жизнь так легко, но воин был сильнее: крепче намотал косу девушки на кулак и поволок ее из дома, не обращая внимания на то, как она кричала, царапалась и била его по ногам. В конце концов он прижал к ее шее кривой нож, оставив тонкую царапину, и девушка испуганно затихла.
