Ему не впервой было коротать ночь за раздумьями. К старым книгам, берестяным пластинкам и глиняным табличкам в детстве он питал куда больше привязанности, чем к людям, поэтому преспокойно мог просидеть над ними всю ночь — так и выучился читать и писать довольно рано. Нельзя сказать, что он был этим недоволен, однако иногда накатывала волнами тоска. Да, ты умеешь читать, но твои друзья слушают вполуха, торопясь убежать на праздник, на танцы, на веселую охоту. Мирген мог слушать дольше всех и даже вопросы задавал, но и ему со временем становилось скучно заниматься наукой. Еще одним благодарным слушателем была его сестра…

В летние ночи светлело рано. Едва миновала полночь и немного вздремнули деревья и птицы в ночной тьме, как небо прорезала далекая и еще тусклая, едва заметная алая полоса. Четкий контур горного хребта тронуло золотом. В траве вокруг костра послышался тихий, постепенно нарастающий звон и потрескивание: просыпались кузнечики.

За спиной зашуршали кусты и послышался легкий, едва различимый шелест шагов по траве; Аюр вскинулся, нахмурившись и тревожно вглядевшись в темноту, но почти сразу облегченно выдохнул — к костру вышел Мирген, необыкновенно серьезный и задумчивый. Взъерошенная челка, мокрая от воды, топорщилась надо лбом, и оттого он сделался похож на сердитую птицу. Он молча опустился на бревно рядом и уронил голову на сложенные замком руки. Аюр хорошо знал такое выражение лица: такое бывает, когда человека сразу вылечить не можешь и ходишь, ходишь, думаешь…

— Там, дальше в лесу, молельная ступа, — наконец произнес Мирген, задумчиво глядя в огонь и напряженно перебирая в пальцах пеструю обережную нить. — На ней слова такие выбиты… про карму, я не запомнил всего. В конце написано — мол, кто убьет, тот и сам убит будет. Мастер Хагат сказал, что это написано о том, что мы должны держать мир с горцами… Представляешь? — Мирген снова сжал кулаки. — Дружить с этими!..

— Тшш, — вместо ответа друг прижал палец к губам. — Девочки спят, — и, дождавшись, пока тот немного успокоится, продолжил: — Иногда стоит посмотреть в привычное озеро по-другому. Тогда ты увидишь что-нибудь новое. Не такой уж плохой этот Панг. У него в своем городе жена осталась, дочка. И к нам он по-доброму. Не все горцы хотят воевать, — повторил Аюр, и Мирген удивился, ведь, когда он умчался в тайгу, успел еще услышать, что Панг сказал совершенно то же самое. — Но они подчиняются командирам и приказам, чтобы выжить. Когда больно и страшно, многие выбирают себя… Герой не тот, кто вышел победителем, а тот, кто не помножил зло.

— Но если мы не отомстим им, как освободить пленных, как дать им понять, что наша земля — это наша степь и наши горы, и что им тут делать нечего⁈

— Ну почему же нечего… — Аюр задумчиво сунул в рот травинку. — Они такие же охотники. Торговцы, мастера, ювелиры. Это сейчас они с оружием. А если править будет кто-то другой… Кто знает, может, и люди станут другими.

— Блаженный ты, — усмехнулся Мирген уже беззлобно и тут же широко, с наслаждением зевнул. — Но это и хорошо, знаешь. Если бы тебя не было, мы бы тут давно передрались все. Ладно, пойдем, поспим до рассвета. Осталось совсем чуть-чуть.

Аюр ничего не ответил — только тихо улыбнулся и опустил взгляд. Мирген поднялся и ушел в шатер первым, а он, дождавшись, пока возня, перешептывание и сонное бормотание по поводу «ты мне ногу отдавил», забросал землей тлеющие угли и тоже отправился спать.

Наутро все были странно сонными и неразговорчивыми. Пока собирали шатер и завтракали тем, что удалось сварить из остатков лапши, никто не проронил ни слова, и на лицах читалось угрюмое раздражение. Мирген пытался шутить и бодриться, то поддразнивая Аюра, то пререкаясь с Пангом, но им не было дела до ссоры, и Панг старательно делал вид, что не понимает ни слова, а лекарь лишь снисходительно усмехался, зная причину его злости.

Погода портилась, небо заволакивало: ветер дул со стороны гор и гнал через перевалы мрачные и тяжелые облака. Солнце изредка выглядывало из синей пелены, но вскоре ему, очевидно, надоело, и день совсем помрачнел. Свинцовые тучи плыли по небу, стекая с гор в долины, из тайги выполз туман и серыми клочьями развесился по колючим еловым лапам. Ветер с перевала пах холодом и грозой.

Однако гроза не спешила. Катилась по небу, ворчала и переваливалась с боку на бок, гневно вспыхивала молниями, когда самые высокие горы скребли по темному свинцовому брюху, и подвывала в ущельях. Вскоре туман сгустился до того, что не стало видно всадника, если он уходил далеко вперед, а белоснежный як и вовсе обозначался парящей в воздухе красной уздечкой, и тогда мастер Хагат догнал идущего впереди Миргена:

— Сегодня далеко не уйдем. Надо переждать, — предупредил он, поглядывая не темнеющее небо, которое затягивалось все сильнее.

— Понимаю… только где? В шатре смысла нет, землю зальет, все равно намокнем.

— Здесь неподалеку есть поселок, если память меня не подводит. Там людей много, дома хорошие. Попросим, чтобы нас пустили.

Мирген не возражал. К тому же, пережидать дождь в шатре на мокрой траве ему не очень-то улыбалось.

Небо из серого превратилось в темно-синее, а потом сделалось черным, и светлого туманного утра как не бывало: вокруг помрачнело, молния сверкнула над лесом, и вдалеке заворочался гром. Айрата тревожно вскрикнула, слишком сильно дернув поводья, и ее лошадка присела на задние ноги, заржав не менее испуганно.

— Ты в порядке? — Мирген обернулся, нахмурившись. Сестра побледнела, вцепившись от страха в лошадиную гриву.

— Я боюсь, — пролепетала она, стыдливо пряча глаза. Мирген хотел было раздосадованно закатить глаза, но вовремя опомнился.

— Это всего лишь гром. Он только шумит страшно, но нас не убьет. Давайте скорее. Скоро будет на месте, — нарочито бодро сказал он и пришпорил коня.

Однако, чем ближе подбирались к поселку, тем сильнее начинало казаться, что мастер Хагат ошибся местом. Там, где раньше жили люди, пасся скот и играли дети, женщины ходили к реке Учай-Су за водой, теперь воцарилась подозрительная тишина, и над лесом слышалось карканье воронов.

Мирген видел, как Зурха нахмурилась, и по ее бледному лицу пробежала тень. Как Айрата вся дрожала и чуть не плакала, но не было времени ее успокаивать. Мастер Хагат задумчиво осматривался по сторонам, размышляя, не пропустил ли он нужной развилки. Однако, как только тропа вывела на открытую местность и поднялась чуть выше по течению, он все понял и остановился, пораженный увиденным; остальные тоже придержали коней, едва не налетев друг на друга от неожиданности. От поселка осталось пепелище, и поляна, которая раньше была густым и цветущим зеленым покровом, выгорела до черной золы. Деревья вокруг превратились в груду опаленных, изломанных стволов и веток, и даже река, обыкновенно небольшая, но бодрая, плескалась между камней тихо и глухо, будто скорбя о жителях своей долины.

Уцелело всего несколько домов, да и те снаружи обгорели так, что страшно было зайти внутрь. Мирген и Хагат вынули оружие и неторопливо пустились вперед, остальные не менее осторожно двинулись следом, опасливо оглядываясь по сторонам, но такая тишина бывала в лесу лишь тогда, когда из него совсем уходили люди. На много-много дней пути вокруг не было совсем никого — не считая Аршата, впрочем, тоже уже далекого. Обгоревшие дома, разорванные окна из бычьего пузыря, сломанные заборы и мосты, кроме одного, каменного, и кровь — так много крови, что она смешалась с золой и сделалась черной. Тел погибших не было видно, лишь кое-где белели кости. Снежные птицы унесли на небеса много душ.

Айрата тихо плакала, забыв о боли на обожженной щеке. Давясь слезами и всхлипывая, она старательно закрывала рот рукой, но удавалось плохо: слезы лились против воли, и хотелось кричать, но в такой страшной тишине кричать не получалось.

Мирген понял, что пора остановиться, чтобы не мучить сестру и дальше. Приметив один из домов, что сохранился почти неплохо, он велел всем остановиться и, не убирая оружия, спешился первым. Как и стоило ожидать, дверь была выбита, окно разорвано, доски истоптаны следами грязных сапог, но внутри как будто еще оставалась жизнь: Мирген поймал себя на смутном ощущении чужого присутствия.