— Почему? — повторила Айрата шепотом.
— Ты ведь знаешь про охотников. Он как раз из них. Дар отнимает у него чувства. Примерно с двадцати до пятидесяти лет охотники страдают сильнее всего — самую большую часть жизни. В это время, пока они сильны здоровы, дар камня проявляется ярче всего. Они уходят в походы, долгое время проводят в горах, а возвращаются совсем другими. Холодными, равнодушными, и может быть, они кажутся веселыми, но со временем… если присмотреться, то у большинства из них мертвые глаза.
— Дар отнимает чувства? — изумленно повторила Айрата. — Но ведь отец любил нас?
— Возможно, у него это вошло в привычку, — тихо и задумчиво ответила Зурха. — Я не берусь утверждать, но иногда любовь, да и всякое другое чувство, что человек испытывает долго и прочно, становится именно такой привычкой. Чтобы не делать больно своим родным, он продолжает им улыбаться, заботиться о них, оставаться рядом, но на самом деле от него остается лишь оболочка… Охотники отдают свои чувства в обмен на дар камня. Вернее, сам дар забирает их, постепенно превращая в камень самого охотника. Он остается живым, но… жизнь ли это, если твое сердце уже мертво?
— Нет, отец не был таким! — тревожно воскликнула Айрата. Да, со временем охотники становились все более замкнутыми, холодно и безразлично относились к окружающим, интересуясь одними только походами: она это и сама замечала, зная нескольких охотников из своего стана и други семей. — Он никогда не был к нам холоден, и глаза у него… я помню его глаза, он умеет улыбаться одним взглядом, так, что тепло становится. Мертвые так не умеют!
— Тоже правда, — согласилась Зурха. — Дару можно сопротивляться, только это очень тяжело. Нужна огромная воля и не меньшая внутренняя сила, чтобы идти против природы. Нужно очень сильно этого хотеть. Если человеку есть, ради кого стараться и к чему привязываться, дар может бороться с ним дольше. И тогда изменения в его душе не заметны столь ярко. А есть и те, кто сумел полностью отказаться от дара, избавиться от него — и тем самым сохранить свою душу и сердце. Но таких очень мало. Единицы… Людей больше манит то богатство, которое можно измерить в золоте, чем то, что нельзя разглядеть и потрогать.
Айрата вздохнула, поправила сбившийся от волнения платок. Мысли о том, что Зурха станет по-настоящему ее сестрой, быстро таяли после ее слов, но, с другой стороны, ведь может случиться так, что в разлуке она его забудет? А Мирген — парень хороший, видный, даром, что небогат, для Зурхи это явно не самое главное.
Снова вспомнив об отце, она задумалась над словами подруги. Охотники за камнями становились такими неприятными людьми, потому что со временем теряли возможность чувствовать. Этого в их стане не знали, поэтому охотников побаивались и обходили стороной, хотя и уважали, и ценили за то, что они приносят роду богатство, рискуя собственной жизнью в горах. Тень подобного отношения к охотнику Саину пала и на его детей; однако сколько Айрата себя помнила, отец всегда оставался одинаково ласков и весел. Она была слишком юной, чтобы вглядываться в выражение его узких темных глаз, но то ли он прекрасно себя контролировал, то ли и вправду очень любил своих детей: она никогда не чувствовала от него ни отстранения, ни холода.
Айрата помнила, как он катал ее на плечах, помнила его большие и сильные руки, которые одинаково ловко умели как рубить дрова и разделывать тушу джейрана, так и шить шкуру, и заплетать косички маленькой дочери, пока та еще не дотягивалась до затылка сама. Она помнила, как он учил Миргена стрелять из лука, натягивая тугую тетиву вместе с худенькой рукой подростка, еще не набравшего таких же сил. Помнила, как он поил ее горячим сытным отваром из бараньей кости, когда она лежала с простудой и не могла ничего есть, тут же вспомнила, как он кричал на Миргена и даже отвесил ему пару крепких подзатыльников, когда тот решил сбежать на охоту в пустыню, не пройдя обряд посвящения, и они потерялись на целые сутки.
Разве способен на заботу и на любовь человек без сердца? Или тщательное соблюдение привычки, чтобы не сделать больно близким — это тоже своеобразная забота?
В носу предательски защипало, и она запрокинула голову, чтобы не плакать, помня о том, что ожог на щеке еще не до конца зажил и от слез станет еще больнее. Зурха с теплотой погладила ее по плечу, без лишних слов сочувствуя ее памяти.
— Не грусти, — тихо проговорила она. — Вы непременно встретитесь. Когда я с ним рассталась, он был жив и здоров. И каждый день вспоминал тебя. Вас обоих…
Поспешно загнав слезы обратно, Айрата вновь посмотрела на подругу и улыбнулась чуть натянуто. Воспоминания не причиняли ей боль; эта боль была совсем другая, такая приходит в отчаянии и нередко идет рука об руку с надеждой.
— Можно я тебе задам встречный вопрос? — подмигнула Зурха, очевидно, желая ее отвлечь от грустный мыслей. Айрата уже хотела было согласиться, но вдруг совсем рядом зашуршала листва и захрустели ломающиеся ветки. Взвизгнув от неожиданности, Айрата вцепилась в свою спутницу, но Зурха и сама испуганно огляделась по сторонам. Никого… только слышно, как вдалеке переговариваются парни, еще не успевшие уехать далеко, как звенят колокольчики на упряжке яка, как похрапывают отдыхающие кони.
Девушки переглянулись. Звук не повторялся, но и источник его угадать было трудно: в кронах деревьев шумел ветер и пели птицы, где-то неподалеку плескался ручей. Вокруг стояла тишина, но она была живой, осязаемой, наполненной, и тревожному хрусту веток здесь не было места, равно как и тяжелым шагам, явно не принадлежавшим даже самому большому зверю. Айрата выразительно взглянула в сторону оставленных на дороге лошадей, Зурха кивнула, но, как только они, торопясь и поскальзываясь на траве, выбрались из ягодных кустов, как на противоположной стороне ветки вновь затрещали, раздались в стороны, и из-за плотной стены деревьев на дорогу вывалился человек.
Айрата шарахнулась в сторону, Зурха испуганно замерла лицом к лицу с ним, но казалось, что он и сам удивлен такому повороту событий: явно ожидал увидеть кого угодно, только не двух поселянок в платьях и с руками, темными от смородины.
— Девка, — прошептал незнакомец на гийнхане [2], ошалело хлопнув глазами. — Две… — добавил совсем уж растерянно, заметив еще и Айрату. А потом, словно опомнившись, пристально посмотрел на замершую прямо перед ним Зурху и вскинулся:
— Ты!..
И зашатался, повалился плечом на ствол ближайшей березы.
— Мирген! Аюр!
Отбежав от чужака за безопасное расстояние, Айрата заверещала так, будто за ней гналось целое войско горцев.
— Мирген! На помощь!
Тишина, наполненная журчанием ручья, птичьим свистом и шелестом крыльев таежного ветра, мгновенно исчезла в гулком топоте копыт и встревоженных голосах. В пару мгновений Мирген с другом вернулись обратно, услышав крики, на дороге взметнулась облако пыли, и парни спрыгнули прямо на ходу.
— Что случилось? Чего кричишь? — Мирген схватил сестру в охапку, и она прильнула к нему, бледная от испуга.
— Горцы, — прошептала она и указала в сторону, где воин в темной одежде все еще обнимал березу.
Мирген схватился за нож, выдернул его из ножен. Аюр к оружию не притронулся, но на всякий случай встал за спиной у чужака, закрывая ему путь к отступлению. Зурха стояла на дороге, скрестив руки и нахмурившись. А незнакомец тяжело дышал, с трудом держался на ногах и, похоже, не собирался нападать — к тому же, он был один, а их четверо.
Мастер Хагат подоспел на шум, привязав своего драгоценного яка поодаль, и тоже положил руку на торчащую из ножен рукоять изогнутого ножа-кухри. Пхади использовали его как для овощей и мелкой щепы, так и для чего-нибудь посерьезнее.
— Ты кто такой? — спросил Мирген, сурово глядя на воина, который тем временем кое-как отдышался и сел на землю, как будто силы совсем покинули его. Он молчал, глядя на юношу исподлобья. Невысокого роста, загорелый под горным солнцем, с исцарапанными и руками и лицом, о совсем не походил на тех суровых захватчиков, что появлялись ниоткуда и столь же быстро исчезали.
