— Как же ты росла?
— Вот так и росла. Все по чужим людям. Рано или поздно они меня отдавали или прогоняли. Когда свои дети рождались, когда голод был, когда болезнь — кому нужен лишний рот? Когда мне минуло девять, меня взял к себе шаман. Он людей лечил, от смерти спасал, заговаривал дождь и жару, открывал вместе с другими Небесные врата. Но он был слеп и, если не говорил с духами, то совсем ничего не мог сам. Я о нем заботилась. В доме прибиралась, еду готовила, бороду ему расчесывала, — Зурха невольно хихикнула, вспомнив свое детство в таежной избе. — Он научил меня чему-то из своего мира. Познакомил с горами… такими, какие они на самом деле. Тогда я и узнала в себе силу земли.
Мирген не знал, как к ней относиться, но странное чувство, объединившее в себе жалость к брошенному ребенку, нежность к заботливой девочке и восхищение сильной и смелой девушкой, оказалось приятным и теплым. Он протянул руку, поднял широкий рукав дэгэла и вышитой рубашки, и в лучах полуденного солнца заискрился всеми оттенками от нежно-розового до глубокого синего шлифованный аметист.
— Знаешь, что это?
— Конечно, — от охотника не ускользнул слабый проблеск радости в ее грустном взгляде, и он понял, что она не врет. — Это оберег дедушки Бхагавана. Он говорил, что аметист дает простому человеку мудрость, а мудрого приближает к Небу.
— Он говорил — мол, отдай птице, когда встретишь ее. Зачем он меня путал?
— Ничего не путал, — спокойно отозвалась девушка. — Птица — это я.
Глава 7
Отвергнутые и проклятые
Аметистовый оберег так и остался у Миргена: Зурха обрадовалась, увидев весточку от своего названого деда, но попросила охотника оставить браслет у себя, вполне резонно боясь, что тот соскользнет с ее изрядно похудевшей руки. Мирген согласился; согласиться с ней было на удивление легко. Немного подремав в тени и дав отдохнуть другим, он пошел готовить лошадей, с неудовольствием заметив, что день уже ползет к концу. Неизвестно, сколько времени прошло: то ли он так умаялся и долго проспал, то ли за разговором полдня пролетело незаметно, но тем не менее, жаркий полдень постепенно превращался в прохладный и мягкий вечер.
Лето только вступало в свою пору, и ночи царили еще холодные. В преддверии темноты по земле потянулись длинные тени, узловатые и изогнутые деревья с протянутыми в разные стороны ветками сделались похожи на древних чудовищ с когтистыми лапами. Птицы смолкли, ветер уснул, свернувшись в овраге у реки, и каждый шаг, каждый скрип можно было уловить издалека. В такой тишине хотелось говорить исключительно шепотом и двигаться бесшумно и мягко, чтобы не потревожить нечто куда более страшное, чем безмолвие замершей тайги.
Луна, однако же, ярко блестела, давая на узкую тропу достаточно света. Они снова ехали цепочкой втроем, и Зурха держалась в седле перед ним намного увереннее, но подъем и вправду был не из простых. Крупные камни выворачивались из-под лошадиных копыт, с грохотом улетая вниз, трава скользила от росы, колючие ветки так и норовили хлестнуть в лицо. За каждым кустом слышались шорохи, вздохи и потрескивания, но ничего чужого в этом не было: старики говорят — хранители спят и ворочаются во сне. Бояться не стоит — надо просто и с уважением пройти мимо. Дорога петляла среди замшелых валунов, то выскакивая на почти ровную поверхность, то норовя свернуть в болото, и приходилось вылезать из чавкающей грязи по мокрой траве и пружинистому ягелю. Кони медленно переставляли ноги, не будь глупыми, боялись их повредить, поэтому дорога наверх заняла больше времени, чем надеялись путники.
Мирген уже и сам клевал носом, изредка видел лошадиную гриву слишком близко перед собой. Он плохо запоминал эти места: на ярмарку путь стал настолько привычным, что конь ехал сам по себе, а с ярмарки возвращались всегда затемно. Но, судя по тому, что на древесине кое-где виднелись зарубки топоров, все чаще встречались поломанные кусты и примятые малинники, — до поселка оставалось не так далеко. Тайга сгущалась, и пролесков становилось все меньше, темный лес тянулся по склонам, будто намеревался проглотить их.
На душе у Миргена стало намного спокойнее. Он понял, что ничего не изменится, если он будет на всех злиться и тем более срывать свой гнев на девушках: было неудобно перед сестрой и новой знакомой, которая по рассказам Айраты знала его хорошим, а увидела и поняла, что он обыкновенный слабак, раз не может держать свой гнев и обиду в узде, как лошадей. Айрата и вовсе ехала позади всех, даже не пытаясь поторопиться: нарочно отстала, и изредка до охотника доносились ее печальные вздохи. Радовало только, что Аюр сдержал обещание, и то ли рука на самом деле не очень беспокоила его, то ли он так стойко терпел — после недолгой передышки в седле он держался превосходно, как раньше, и даже догнал товарища.
— Скоро будем на месте, — заметил Мирген.
— Айрата весь вечер у ручья проплакала, — задумчиво сказал Аюр. — А ты к ней даже не подошел.
— Она прогнала меня. Да мне и самому тошно, — охотник поморщился.
— Поверь, ей сейчас не лучше, чем тебе. Кто слабее, ты или она? Кто старше, в конце концов?
— Ты, — Мирген насмешливо толкнул друга в плечо, и тот, усмехнувшись, покачал головой.
Однако долго краснеть не пришлось, и неудобный, неловкий разговор оборвался сам собой: из-за густой зелени выплыли первые двускатные крыши, за ними — еще и еще, и вот, наконец, вдали показался хорошо знакомый деревянный мост. К большой радости охотника, второпях брошенный возок остался на том же месте. Остатки товара, вне всяких сомнений, растащили бедняки и дети, но телегу и шатер не тронули, даже не сняли шпильку и не стали заглядывать внутрь. Особенно ценных вещей он не брал и теперь с горечью подумал, что вещи, принадлежавшие отцу или сделанные им, теперь навсегда потеряны вместе со сгоревшей юртой. Но прошлое не возьмешь с собой, однажды оно оторвется и останется там, где ему и следует быть, — в воспоминаниях.
Они приехали в Аршат поздно, ближе к полуночи, и идти снова в гости к мастеру Баджалу Мирген не хотел, не желая лишний раз беспокоить старика и полагая, что маленьких внуков, набегавшихся за день, не так-то просто угомонить и уложить в постели. Тем более, что шатер стоял себе, никем не тронутый и даже по-прежнему натянутый, поэтому хозяин отцепил шпильку с полога и пригласил остальных располагаться внутри.
Походный шатер был небольшим, на четверых места хватало с трудом, и удавалось только лечь, плотно прижавшись друг к другу, или уместиться тесным кружком. Позволив девушкам внутри привести себя в порядок, Мирген и Аюр остались снаружи.
На открытой поляне от реки тянуло свежей и влажной прохладой, а на высоком черном небе блеском драгоценных камней высыпали звезды. Заложив руки за спину и запрокинув голову, Мирген смотрел вверх и видел, как они вспыхивают и гаснут, словно подмигивая ему. А снег на каменных плечах безмолвных вершин переливался в лунном серебре. Где же ты, Саин-охотник? Где этот Небесный престол, который стал тебе дороже сына и дочери? Как туда дойти и возможно ли?
Аюр подошел неслышно и встал рядом. От него пахло рекой и хвоей — и когда только успел окунуться? Вот чистюля.
— Ты скучаешь по нему? — спросил он тихо, многозначительно приподняв одну бровь в сторону гор и звезд.
— Не знаю, — признался Мирген спустя несколько долгих мгновений молчания. — Иногда мне кажется, что да. А вообще я просто хочу понять. Что в жизни дороже семьи? Почему он нас бросил?
— Не думаю, что он сделал это нарочно, — мягко проговорил Аюр и коснулся его напряженного локтя. — Расслабься. Смотри, как кулаки сжал. И не злись, это вредно для здоровья.
Мирген с досадой отмахнулся и снова уставился в звездное небо, усыпанное сияющими драгоценностями. Он ценил знания и уважал доброту своего лучшего друга, не хотел отталкивать его — в конце концов, Аюр оказался единственным человеком из всего рода, который не только не отвернулся от него, но и добровольно разделил горькую участь изгнания. Охотнику не терпелось расспросить его, почему он не побоялся, почему бросил стан, хотя его-то уж точно никто не прогонял. Да, обходили стороной, не водя близкой дружбы, но ведь и уважали по-своему. А он всему роду предпочел одного человека, который и в кровном родстве с ним не был.
